Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Евгений Сулес

 

ДВА РАССКАЗА

 

 

Кипяток

 

Когда на смену выходил, никакого предчувствия не было. Суббота день спокойный, народу мало, часам к шести вообще все расходятся. Остаются только, как их Жека прозвал, «семинаристы». Семинар у них теперь у нас по субботам проходит, литературный. Чай пьют, стихи читают, рассказы всякие… Потом обсуждают. Фамилии всякие кидают. Не ну Пушкин, Лермонтов там, это я в курсе, но у них всё какие-то вообще я первый раз слышу, что это за поэты-писатели такие… Дай мама памяти… Сосуцкий какой-то что ли, Гадлевский… А так ничего не могу сказать, люди хорошие, интеллигентные. В общем, суббота день спокойный, с этими семинаристами даже веселее – время быстрей бежит.

А та суббота вообще отличная выпала. Снега накануне навалило… Я несколько раз покурить выбегал, на улице день морозный стоял, солнечный. Зима в этом году прям, как раньше!.. Вот наш старый советский хоккей вернулся, и зимы наши старые тоже возвращаются, как я погляжу. Какая-то взаимосвязь проглядывается… И вот наши как канадцам просрали, так и, заметьте, сразу холода прошли и пошло резкое потепление! Но это моё мнение.

Часам к четырём стали собираться семинаристы. Начали, как всегда, читать. Я, честно говоря, мало что понимаю. Так льётся что-то, как из крана вода. Кто получше читает, так нараспев, того и слушать приятней. Вот одна девушка как вскинет голову и читать начнёт изменившимся голосом, так я сразу понимаю – стихи.  А у некоторых, как ржавый рукомойник на даче...

Я под это журчание дремлю в сторонке. Хорошо… Мысли добрые в голову лезут: какая у нас всё-таки молодёжь хорошая, не то, что в сериале «Школа». Я вообще после таких суббот точно решил для себя, не знают в сериале «Школа» настоящей молодёжи, не знают! Или не хотят знать. Жизни они не нюхали, те, кто «Школу» эту вонючую делают!

Вот я так дремлю, думаю, и слышу сквозь дрёму смех. Смех всё сильнее. Я глаза открываю, изучаю обстановку. Смех, конечно, эмоция добрая, но кто его знает. Наблюдаю следующее: паренёк призывного возраста читает стихи, а несколько человек ржут. Так натурально ржут, не стесняясь, во весь голос. Стихи, как мне после чтения объяснили – ну, то есть не мне, но я услышал, – плохие. Никуда не годятся. Я бы сам, по правде сказать, так никогда бы не подумал. Вроде всё в рифму, красивые такие стихи, там иногда стихи читают – так я вообще думаю, что это рассказ, и только из обсуждения понятно, что это стихи оказывается были. Ну и давай этого парня громить. По каждой строчке разбирают. Слова умные говорят. В общем, я так понял, умеют люди профессионально в душу насрать. Тут ведь какое дело… стихи – это же… ну не знаю… как будто пришёл ко мне друг, поставил бутылку водки и на кухне мне что-то такое про себя, про жизнь свою рассказал, про что надо только выслушать и ничего не говорить в ответ… ну, что-нибудь только совсем короткое, например: «Да-а…», или: «Жизнь…», а лучше ничего не говорить, головой так покачать, налить ещё водки, побольше, молча чокнуться и выпить. Или даже, не чокаясь, выпить…

И главное все скопом налетели на парня! А один, постарше, привязался: ты, говорит, какое право имеешь вот это вот слово писать, его нельзя писать. И главное ладно бы что-нибудь неприличное – там вот до этого было неприличное, так никто глазом не моргнул – а тут слово совсем приличное и простое, очень часто в стихах встречается, то ли луна, то ли солнце, не помню сейчас...  А этот говорит – нельзя! А другой ему вторит: пиши лучше «хомяк»! И до того договорились, что надо каждому поэту найти своего внутреннего хомяка и писать только про него.

А парень этот он не унимается, он давай им ещё читать. Он им стих, они ему – разгром! И такие все оживились, весёлые такие от этого стали, как-то хорошо всем, что стихи плохие. А двое, те просто продолжают ржать во весь голос. Ничего не говорят, только ржут. Паренёк же этот, он на них вообще внимания не обращает. Очень спокойно продолжает читать, как читал. А потом выслушивает новую порцию радостных мнений. Я на него смотрю, и мне кажется, чего-то он не понимает. Вот они ему говорят – а он слушает, внимательно слушает, но не понимает. Тут я не выдержал, решил встрять, мол, вы меня, конечно, простите, но разрешите обратиться, я человек простой, нечета вам, премудростям не обучен, но мне стихи нравятся! Это моё мнение. Вот до этого читали – это вы мне ещё объясните, что это стихи были. Я, конечно, понимаю, что никто, дед Пехто и мужик в камуфляже, но я зато вот в этих вот руках оружие держал в чужой стране… И Пушкин… он для всех писал! Мороз и солнце, и день чудесный… Ну, и так далее. Это для всех!

Но не сказал, не сказал… Сдержался. Всё-таки ж я при исполнении.

Дочитал паренёк очередной стих. Народ продолжает его разбирать по косточкам, те двое продолжают ржать. И тут паренёк потянулся к чайнику –   никто даже среагировать не успел, все подумали, что паренёк хочет чайку себе с горя налить. А он взял чайничек и прямо в лицо тому, кто всё время смеялся. Сущий кипяток – чайник, как на беду только подоспел. Ну тот, на кого кипяточек пролили, надо сказать, сразу смеяться перестал. Хорошо в очках был, а то бы глаза сварились, как яйца вкрутую.

У меня перед глазами теперь этот чайник всё время стоит. Даже во сне сниться стал. Кипит, кипит, а когда кнопка щёлкает, я просыпаюсь... Я ж помню, как его девушка ставила. Она у меня ещё спросила, где можно воды набрать, и покраснела при этом. Потом чайник закипал всё громче, а паренёк читал стихи, и перед тем, как окончательно закипеть и выключиться, чайник его совсем заглушил, и стихи было не слышно…

Не смейтесь над чужими стихами! Я прям так и сказал ментам, после дачи показаний: не смейтесь над чужими стихами. И добавил: прошу занести в протокол, стихи паренька мне понравились. Я его не оправдываю, но стихи мне понравились. Это моё мнение. Стихи были хорошие, в рифму, красивые стихи. Про что не помню, но как-то чувствовалось, что пареньку тяжело на свете этом. Не нашёл он ещё себя. А стране на него наплевать, она ему ничего предложить не может. Не знаю, ему бы с девушкой хорошей познакомиться. Вот с той, например, что голову вскидывает, когда стихи читает. Или в армию пойти, жизни хлебнуть, товарищей настоящих повстречать… Не знаю…

А теперь ещё скажу: граф Лев Николаевич Толстой – который, как я узнал на одном из семинаров, говорил: «Если можешь, не пиши!» – был прав. Не пишите! А если уж пишите, то никому не показывайте. А то от стихов до кипятка один лишь шаг.

 

 

 

 

 

 Игорь Скляр здесь не живёт

 

В детстве я влюбился в Игоря Скляра. В фильме «Мы из джаза» он играл главную роль и пел песню про старый рояль. Мне очень захотелось с ним познакомиться и подружиться. Ну, не знаю, как с Карлсоном что ли… Я стал звонить по всем номерам подряд и просил подозвать Игоря. Что я буду делать, когда какого-нибудь Игоря мне позовут, я представлял смутно. Надеялся, что узнаю его по голосу, ну, или прямо спрошу фамилию. Я завёл тетрадку, где отмечал телефоны, по которым уже позвонил и не нашёл Игоря Скляра.

Любовь всегда разная. Всегда. То она, как море грусти, то, как океан радости. А иногда она… даже не знаю, как сказать. Нет таких слов... Однажды я влюбился сразу в двоих. Многие скажут, что так не бывает. Что, значит, одна моя любовь была ненастоящая. Или – и это, скорее всего – что на самом деле я не любил никого. Это всё правильно. Чаще всего так и бывает. Но тогда я влюбился именно в двоих, одновременно и – не взаимно. Так вот мне повезло.

Они были совсем не похожи. И моё отношение к ним было совсем не похоже. Но я любил их обеих. Мне даже кажется, что я до сих пор их люблю. Да и как это вообще может быть: любил, любил и – разлюбил…

Одна моя любовь как раз была морем грусти, а другая – океаном радости. Я их так и звал про себя: моя радость и моя грусть. Когда я общался с радостью, то мир приобретал краски, мне становилось опять двадцать пять, и верилось, что всё – всё-всё – ещё будет, ещё случится, и случится, и будет обязательно хорошо. Мы переписывались с ней, болтали часами по телефону. И, будто сговорившись, оттягивали день и час, когда…

А грусть, наоборот, делала меня неизлечимо старше (а ведь было время, мы торжественно и пламенно клялись, что никогда, никогда не станем старше). Я казался себе вымокшим под лондонским дождём потрёпанным мушкетёром, без друзей, они по моей вине канули, пропали где-то в пути, подвески украдены, в кармане ни гроша, ни одного самого вшивого шиша, рука дрожит, рука неверна, как прежде, и с тех пор, как мы выехали в дорогу навстречу приключениям, минуло двадцать лет…

Грусть любила молчать. Она не отвечала на письма, на смски. Мои признания тонули в тишине. И от этого я писал письма ещё длиннее, ещё невыносимее… Ничто так не продлевает век чувств, как невзаимность. Это живительная влага, она как тропический ливень, льёт и льёт, и всё вокруг начинает расти, набухать до нереальных размеров. Утро, кругом всё зелено и мокро. Фантастический сон больного лихорадкой.

И даже когда мы были вместе, я испытывал грусть. Помню, как она провела рукой по моим волосам и сказала:

- У тебя такой несчастный вид…

 

В тот вечер мы с радостью оказались вместе в небольшой компании. Я чувствовал, что всё случится именно сегодня. С нами, помимо хорошо знакомых, затесался один незнакомый и притом весьма престранный человек. Он был большой и несуразный, уже хорошо подшафе, говорил без умолку и всё какую-то ерунду, читал ужасные стихи, судя по всему собственного сочинения, и никого не слышал, кроме себя.

Мы шли позади от общей компании. Она держала меня под руку и, как мне казалось, прижималась ко мне чуть сильнее, чем требовали законы природы. Я находился в прекраснейшем расположении духа. Странный человек меня умилял, хотя в любой другой день раздражал бы неимоверно.

- Что это за чудо? – спросил я сквозь смех, наклонясь к уху моей радости и вдыхая её аромат.

- Это мой любимый человек, - легко, и не задумываясь, ответила она.

Смысл слов не сразу дошёл до меня. Я подумал, что это такая шутка, милость к убогим. А когда дошёл, что-то в мире изменилось и стало не так. Совсем не так.

- Кто? – переспросил я.

- Мой любимый человек.

- То есть как?

- Ну, вот так. Я же тебе говорила. А ты меня не слышал…

Я ещё раз посмотрел на него. Он был старше её лет на двадцать. Его хотелось помыть. Я пожалел, что так и не научился проваливаться сквозь землю, хотя уже столько раз в жизни хотелось именно этого. Всё-таки гораздо практичнее умение не летать или проходить сквозь стены, а проваливаться сквозь землю.

Но я не провалился, не ушёл, не растворился в ночи. Я решил испить эту чашу до дна. Мы сидели всю ночь в каком-то кабаке, пили, и я не отводил глаз от странного большого человека. Я слушал его и пытался понять, что она в нём нашла. И не находил ответа. Я не мог этого понять!.. Я опять ничего не понимал в этой жизни.

- Что это за поц? – тихо спросил мой друг Гарик.

- Её любимый человек, - кивнул я в сторону радости.

- Чей? – не понял Гарик.

- Её.

- Не может быть!.. – и Гарик вместе со мной уставился на странного человека.

А тот, не обращая ни малейшего внимания на повышенное внимание к своей скудной персоне, продолжал говорить, говорить, говорить…

- Не может быть, - ещё раз сказал Гарик и обхватил голову руками.

Я написал смс моей грусти. Грусть, как всегда, молчала.

Только под утро я вышел на свободу из этого томительного и абсурдного плена. Хмельно прощались с объятьями и поцелуями. Первыми усадили в машину мою радость и странного большого человека, ставшего для нас в эту ночь ещё, неизъяснимо, страннее. В следующую машину сел Гарик с очередной очарованной им дамой. А я, наконец-то, оставшись один, решил немного пройтись.

Падал снег моей зимы №31. Было свежо и совсем не холодно. В голове, как камыш, шумел хмель, вились, словно голоса, чужие строчки… Счастливая, счастливейшая ночь… Так поздно, что, пожалуй, рано… Ромео, бедный мой Ромео… Джульетте хорошо… Джульетта спит с другим…

Конец фильма, - подумал я. - Не хватает только песни и титров. И я включил плеер. Свою самую любимую песню засунул в уши. А титры написал прямо на снегу рукой. И пошёл дальше по улице. Сквозь снег, и музыку, и мысли, что – а, может быть, и не было никакой любви… Может быть, и нет. Я её выдумал. В который раз выдумал… Просто, чтобы почувствовать себя живым…

Так я шёл и думал, думал и шёл… Машины притормаживали, ехали вровень со мной, предлагая себя, как девушки на шоссе. Но я не обращал на них внимания. Шёл и думал, думал и шёл, пока не повстречал Самвела. Самвел победил моё отчуждение. Он прокричал сквозь музыку:

- Садись, дорогой!.. Я тебя хорошо довезу… Смотри какие у меня «Жигули»… Как баклажан! Я вижу, у тебя на сердце печаль… Самвел знает, что такое печаль… Печаль видит печаль издалека! Садись, дорогой!.. Пока едем, посидим вместе, помолчим плечом к плечу каждый о своей печали. И нам станет легче. Приедешь домой, поспишь… Как в ваших сказках говорится? Утро вечера мудренее... Правильно говорится! То, что сегодня тебя печалит, завтра может показаться смешным. Поедем… И Самвел немного денег заработает для своей любимой Наринэ. Знаешь, какая она у меня красавица? Только твоя печаль сравнится с ней в красоте!.. Она мне четверых ворди и лапочку ахчик подарила, а сама стала ещё краше!.. Теперь нам нет времени печалиться. Садись, брат, поехали…

После таких слов я не устоял, и мой чёрный брат довёз меня до дома.

В то утро я очень тщательно готовил себя ко сну. Постоял под душем, почистил зубы и даже побрился. Только после этого, приняв таблетку от головной боли и раздевшись донага, я лёг в кровать. Свернулся калачиком, зарылся в тёплое тяжёлое одеяло, словно в сено, и тут же уснул, без снов и сожалений, будто провалился в трубу. Как в нору. Или как в траву...

Что же касается Скляра, то я успел набрать не такое уж большое количество номеров, прежде чем мама сказала мне, что Игорь Скляр живёт в Ленинграде. А звонить в другие города я тогда не умел.

 

Как помочь журналу