Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Николай Ершов-Осадченко

O, rus!

Ната Сучкова. «Деревенская проза» (М.: Воймега, 2011).


Всякое заглавие сродни преступлению; последующая же книга — всегда немного расследование дерзкого и таинственного заглавия. И как в детективе, мы готовы — даже надеемся — в качестве финальной разгадки получить набор интересных частностей, сошедшихся более или менее неповторимым образом, а не что-то буквальное и предсказуемое. К примеру, существует рассказ «Преступление коммуниста». Даже если ничего о нем не знать, сразу понимаешь: вряд ли — возможно, но вряд ли — там кого-то раскулачивают или двойной агент оказывается тройным. В крайнем случае, это может быть пламенная соцреалистическая притча о том, как партиец однажды напился. На самом же деле это один из рассказов Честертона об отце Брауне, со всеми вытекающими.
Вот умонастроение, в котором стоило бы подойти к сборнику Наты Сучковой, хотя неброское название к этому и не располагает. Начнем с того, что на обложке написано «проза», а внутри стихи; и это не так тривиально, как кажется. Потому что на той же обложке написано «деревенская».
Нет, все честно; казалось бы, куда уж прозаичнее и деревенче:

Отсырели грибы, их достать для сушки,
и за рядом луковых тусклых гирлянд
ангелками морщинистыми, как старушки,
на запутанных нитках они парят.

Казалось бы. И при этом по-сыщицки, с хитрым прищуром сквозь лупу, подмечаешь: и откуда рождественские бумажные ангелы на ниточках у современного автора — откуда, если не из глубокого Серебряного века, то есть из очень-очень городских, во всех смыслах, книг? Впрочем, может быть, эти ангелки действительно в последние годы появились снова. А может, где-то и не исчезали. Но вот фактура образа, эти морщинки, эта нитяная путаница, эта баллистическая кривая метафоры — сушеные грибы, ангелы, морщинистые старушки — это уже слишком знакомо, это уже потихоньку и не Серебряный век, а «мачеха русских городов». Впрочем, я жульничаю. Уже на стр. 4 выдаются все, или почти все, координаты и явки.

Предательский ватман, дневник безобразен — подчистка,
и вместо тачпада твой палец муслякает прописи,
из домика дачного вышел вихрастый мальчишка
в рубашке с кириллицей «Олимпиада-80».

Ты знаешь, за эту рубашку я Bosco последний отдам,
я буду торчать до победного на остановке,
послушай, далёко-далёко изысканный движется кран
с вертящейся в башне фарфоровою комсомолкой.

Что-то новое и многообещающее брезжит в искусстве всякий раз, когда сочетание каких-то вещей, казавшееся прежде курьезным, начинает восприниматься вполне нормально. Иногда кажется, что мы, в России начала XXI века, куда как мало создаем что-то действительно свое, живя кто былым, кто чужим; а между тем именно наше время — та незаметная призма, что собирает, наконец, воедино разноцветные, хитроугольные лучи отечественной истории и культуры — или, если хотите, отечественных историй и культур. Гумилевский жираф и советская крановщица в одной строфе — это уже не что-то памфлетное. По меньшей мере, в самом отсутствии между ними эстетического конфликта, даже скрытого, — некая Россия, которую мы обрели. И можем в сохранности передать дальше. Да, заживание прошлого — процесс несложный и естественный, но это не значит, что происходит он сам по себе. Нужен кто-то, кто в самом буквальном смысле сжил бы вместе лоскутья прошлого; такое не рождается ни из литературных, ни из идеологических экспериментов. Условные Гумилев и комсомолка могут обрести мир только в чьей-то личной истории, в содружестве — но не в союзе — частных художественных вселенных, и пожалуй, как раз необходимо, чтобы они не преследовали никакой высшей цели, кроме как попросту быть. Дело вселенной — расширяться, и будь что будет.
«Деревенская проза» — это нечто очень индивидуальное. Главное ощущение, которое в итоге остается от заглавия — что в нем, кажется, был тот сарказм, вольный или невольный, с которым отдельный человек заявляет о себе, в шутку или всерьез, как о представителе жанра или направления. Ната Сучкова не предстает ни поэтом одной темы, ни поэтом одного приема, и как раз это напоминает о том, что индивидуальность не непохожесть или броскость; скорее это сосредоточенность.

Всё тогда вокруг меня было из железа:
молока кривой бидон, дедовы часы,
выходил с ведром сосед, не сказать чтоб трезвый,
кашу снежную пихал горке под язык.

И соседова жена делалась из стали,
выносила синий шланг в шлепках на балкон;
точно бедного слона, горку поливали,
и гудела малышня, и дымился слон.

Четкость словесного изображения, при которой передается не только то, что в детстве бывают горки; не утрачивается также (и при этом не тает в сливочно-насыщенных красках а-ля набоковский «Дар») понимание, что это другое детство и другие горки, не те, что были у вас. Даже подушка другая.

Ночью приснится тебе музей,
зверь краеведческий, тигр саблезубый,
только барашков бессонных успей
ты от него под подушку засунуть.

Все пересчитаны, сложены в ряд,
— жутки полоски матраса! —
вот они тут, под подушкой, сидят,
только один — потерялся.

Деревня, вообще всевозможные «края» или то, что называют провинцией, и есть — неброское многообразие. Разницы, особенности, о которых вкратце не расскажешь и никакой картинкой не проиллюстрируешь: будет шланг, но без слона, матрас, но без тигра, на то они и следы невиданных зверей.
«Деревенская проза», как та полоска матраса, — нечто продольное. Поперек волокон не срезать. Это сборник детский, подростковый, взрослый, пожилой, советский, до- и постсоветский, радостный и грустный, про девочек и про мальчиков (кстати, вот это, пожалуй, все-таки ключевая его дихотомия, но почему именно — тянет на долгие-долгие объяснения в духе детективного финала). Ну и, наконец, деревенский и городской.

На пакете у Маруси золотое «Gussi»,
А в пакете банка с красным краснодарским чили,
Что она ни скажет дома — ни за что не пустят,
Есть ли кто еще в ответе, чтобы приручили?

Дочитав, вы вряд ли безошибочно поставите книгу какую-нибудь из мысленных полок, и при этом вряд ли соорудите в уме новую полку специально для нее; однако еще что-нибудь при случае можно будет сравнить с Натой Сучковой — по принципу «кто читал, тот поймет». И это многое: потому что раньше сравнивать было бы не с чем.

Как помочь журналу