Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Борис Кутенков

 

ВОПРЕКИ ВСЕМУ И ВСЕМ

 

Сопровский никогда не был ни на кого похож

Татьяна Полетаева

 

 

В 2013 году исполняется 60 лет со дня рождения одного из самых ярких литераторов советской эпохи, поэта, философа, эссеиста Александра Сопровского (1953 – 1990). Несмотря на то, что он ушёл из жизни более двадцати лет назад, его творчество не забыто: благодаря усилиям вдовы Сопровского, поэта Татьяны Полетаевой, выходят посмертные подборки и публикуются письма в «Новом мире», «Знамени», «Октябре». Об актуальности творческого наследия поэта и группе «Московское время», негласным лидером которой был Сопровский, с Татьяной Полетаевой беседовал Борис Кутенков.

 

 

– Татьяна Николаевна, последнее собрание стихотворений, статей и писем Александра Сопровского увидело свет не так давно. Предпринимаются ли попытки переиздания его текстов в новых книгах? Готовится ли полноценное избранное?

           

– Оно готово. Последняя книга Сопровского вышла больше 4 лет назад небольшим тиражом. С того времени я опубликовала еще часть его писем и дневник. Мы недавно говорили с Бахытом Кенжевым, что Сашины письма надо издавать отдельной книгой, как образец жанра. Вообще Сопровскому был подвластен любой жанр, если он ему зачем-то понадобился. Например, «Оду на взятие Сент-Джоржеса» он написал на спор со мной, чтобы доказать мне, что жанр оды не устарел. Из всего наследия Сопровского напечатаны относительно полно лишь его стихи. И это правильно, потому что стихи он считал главным занятием своей жизни. Остальное он рассматривал как толковый словарь к стихам. Но мне кажется, что со временем то, что он написал, заинтересует не только литературоведов, но и историков. Потому что и как поэт, и как историк он был не только прозорлив, но и очень точен. На сегодняшний день у меня готовы для издания два тома его стихов, статей и писем. Я бы хотела, пока жива, успеть издать то, что сохранилось – многое утеряно, так как Саша все раздавал и дарил.

 

– Как Вы считаете, творческое наследие Сопровского оценено по достоинству? Довольны ли Вы критической ситуацией, сложившейся вокруг поэта, и его признанностью в контексте современного литературного процесса?

           

Я не очень слежу за современным литературным процессом. Мне кажется, что в нем преобладают сиюминутные интересы... Что же касается оценки творчества Сопровского, то при жизни о нем писали Герман Андреев, Василий Бетаки и Наум Коржавин. После смерти Саши мне встречались только отдельные упоминания о нем (друзья не в счет). Первая серьезная статья о поэзии Сопровского была напечатана лишь в прошлом году в «Новом мире». Ее автор – Владислав Кулаков.

 

Повлияла ли поэзия Александра Сопровского на стихотворцев нового поколения? Кого Вы можете назвать в числе продолжателей его творческой линии?

 

– Я недостаточно знаю современную литературу, чтобы конкретно ответить на этот вопрос. Но не думаю, что у Сопровского много поклонников. Он же не кинозвезда. И потом, чтобы любить или хотя бы понимать его, надо каким-то боком быть на него похожим. В этом-то и проблема – он никогда не был ни на кого похож. Он жил не как люди живут, а как птицы или звери, как он сам сказал – «наугад», «ничего не рассчитывая», интуитивно. И так же писал стихи. Наум Коржавин написал, что сразу обратил внимание на стихи Сопровского, что за ними «…стоит напряженная и богатая внутренняя жизнь, внутренняя работа, очень серьезная и ответственная, – настоящая. И поэтому его отношение к поэзии лишено каких бы то ни было следов гениальничанья…»[1]

 

– Не могу не спросить о группе «Московское время», членами которой были вы с Сопровским (а последний – её негласным лидером, по воспоминаниям других участников). Группа стала легендой, её деятельность – часть истории литературы. Был ли какой-то творческий манифест, принцип, согласно которому поэт принимался в объединение?

 

– Предисловия ко всем выпускам антологии, которые писал Сопровский, – это и есть манифесты. Процитирую его предисловие к последнему выпуску, его тогда «Континенте» не напечатали, была только редакционная статья. «Культурный нонконформизм – не интеллектуальная роскошь, но "жизненное пространство" поэзии. Такой нонконформизм не подразумевает непременного формального модернизма, подкрепленного дешёвым эпатажем. Независимость не означает забвения традиций (…). Мы пытались (по мере сил и возможностей) отстаивать как высокую традицию русского стиха, так и ответственность литературных отношений и оценок, которая также в традициях русской литературы — но бездарно растрачена в наши дни...» Кстати, название «Московское время» тоже придумал Сопровский. Не всем участникам антологии оно тогда понравилось, говорили, что какое-то слишком официальное, советское. Никакое не советское, это наше время, – настаивал он.

 

– Чувствуете ли Вы сейчас творческую общность с товарищами по цеху или каждый, на Ваш взгляд, существует как автономная творческая единица? Группа «Московское время» – это факт истории литературы, отошедший в прошлое, или живое явление?

           

– Поэт и вообще художник всегда существует как «автономная творческая единица». Что не мешает нам дружить и сейчас, хотя мы очень разные. И это во многом благодаря Сопровскому. В прошлом году я впервые была в Нью-Йорке. Так Кенжеев с Цветковым устроили мне творческий вечер и представили ньюйоркцам. Ну а группа «Московское время» – это, скорее, история, здесь я согласна с Михаилом Айзенбергом. Мы же объединились в 1974 году, чтобы вместе печататься. У нас были совместные публикации и после самиздатской антологии «Московское время» (например, в альманахе «Бронзовый век», Австрия-ФРГ, 1982), в газете «Московский цирк» (1987). В конце 80-х гг. был клуб «Московское время» с поэтическими и музыкальными вечерами, дискуссиями. Мы и сейчас иногда выступаем вместе. За последние годы я помню три таких выступления: в Политехническом музее, в музее имени М. А. Булгакова и в клубе ОГИ.

             

– Насколько повлияло на существование группы обучение её участников в литературной студии Игоря Волгина «Луч»? Деятельность группы и работа студии – вещи соотносимые? Если да, то каким образом?

           

– Вполне соотносимые, Сопровский был одновременно и редактором самиздатской антологии, и 10 лет старостой студии «Луч». Просто антология давала нам то, что никакая студия дать не могла, она давала нам возможность печататься, печататься без купюр, печататься в кругу друзей и единомышленников. Можно сказать, что это был первый шаг от устного творчества к письменности. И – к свободной литературе. У нас у всех к началу перестройки было по одной публикации в России и с десяток зарубежных.

           

– Как бы Вы хронологически обозначили рамки существования группы? Совпадает ли окончание её деятельности с биографическими вехами в жизни её участников – эмиграция Алексея Цветкова, уход из жизни Александра Сопровского?

           

– Ни с тем, ни с другим не совпадает. Группа перестала существовать после того, как Сопровский закрыл клуб «Московское время», сказав, что пришло время, когда каждый может сам свободно печататься. Я даже знаю точную дату этого события: 17 июня 1989 г. Она стоит в моей трудовой книжке. Дело в том, что в Доме медиков, где размещался наш клуб (после кафе «Метелица» и Музея архитектуры), потребовали, чтобы клуб «Московское время» был официально оформлен, а я худрук по образованию, и тогда Сопровский принес им мою трудовую книжку.

           

            – В своих мемуарах «Значенье сна» («Континент», 2000, № 106) Вы пишете о Сопровском: «Свою жизнь он прожил в нищете, без денег, признания, уважения и понимания иногда даже со стороны близких людей. Потому что был не корыстен и не умел обращать в популярность, в банкноты и в тряпки духовные искания ума». О чём-то похожем говорил и Сергей Гандлевский в романе «Трепанация черепа»: «Я имею честь принадлежать<...> к кругу литераторов, раз и навсегда обуздавших в себе похоть печататься. Во всяком случае в советской печати. <...> Нытьё, причеты, голошенье по печатному станку считались похабным жанром». По Вашему мнению, является ли посмертная известность Сопровского своеобразной наградой за отсутствие саморекламы и, следовательно, прижизненной славы?

           

Я бы говорила не об отсутствии у Сопровского желания славы. Желание славы есть у каждого. Он просто не хотел платить за славу и все, что с ней связано, тем, что было для него гораздо важнее – своими стихами. Смысл жизни для Сопровского заключался не в категориях удачливости или неудачливости, а в творчестве, которое он рассматривал, как попытку приблизится к Творцу, а не к читателю. Читателя он просто не брал в расчет, даже если этот читатель был из его близкого поэтического окружения. Например, в конце 70-ых годов друзья укоряли его в том, что он перестал писать лирику, а пишет про мусоровоз и другие советские реалии и как он «флаги красные срывал». А он тогда первым обозначил в стихах то время как «застой». Когда же началась перестройка, и все бросились вспоминать советское время, он вернулся к лирике. А о политике писал уже в своих публицистических статьях. Они не напечатаны, так же как и некоторые его критические статьи. Одно время он делал блестящие политологические обзоры для радиостанции BBC. Вообще, Сопровский и политика – это отдельная тема…

А что касается посмертной награды, если бы я раздавала награды, Сопровский получил бы ее за стойкость и силу духа оставаться самим собой вопреки всему и всем.



[1] Наум Коржавин. Сквозь соблазны безвременья. (О поэзии А. Сопровского). – Континент, № 42, 1984.С. 327

Как помочь журналу