Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Дмитрий Мурзин

 

Золотая рыбка Станислава Ливинского 

 

Что-нибудь о любви и разлуке

……

У меня невзыскательный вкус

С. Гандлевский

 

Земная шваль…

Одни хорошие стихи не отменяют других хороших стихов. И не заменяют. Но  дополняют друг друга и напоминают друг о друге.

Книга Станислава Ливинского «А где здесь наши?» напомнила мне «И всё такое…» Бориса Рыжего. Не интонацией, не поэтическими приёмами, даже не темами. Чем-то менее уловимым. Послевкусием. Горчинкой. Невзыскательностью. Отсутствием пафоса. Простите меня за высокопарность не к месту, народностью. Узнаваемостью в каждой строфе:

Я делал узелок на кончике строки

и смешивал вино с лосьоном огуречным.

Прощайте, холода, ментовские ларьки.

Буди меня, буди, кондуктор, на конечной.

 

«Разрядишь в небо фотоаппарат…»

Жизнь и профессия имеют привычку проникать в стихи. Просачиваться. Как в каждой комнате есть пылинка Сахары, так в каждом стихотворении – частичные слепки судьбы. Волосы, кожа, прочий генетический материал.

По профессии Ливинский – фотограф. То тут, то там в тексте есть явные приметы ремесла: плёнка, фиксаж, крышечка, которую позабыли снять,  смерть, моргнувшая на фото. Вообще в стихах много фотографий. Но даже там, где их нет – ощутимо присутствие фотографа:  ракурс, экспозиция, момент – выбраны безошибочно.  Более того – почти в каждом стихотворении есть изображение созданное, правда, без участия серебра – на словах:

Хутор. Брошенная хата.

Дверь, подпёртая лопатой.

Сверху ржавая подкова.

На стене плохое слово.

Удалась картинка, не правда ли?

 

Нехорошее слово

Есть замечательный анекдот из советских времён (впрочем, всё более актуальный и в наше время). Мужик на площади раздаёт листовки. Люди берут, обнаруживают, что бумага  чиста и возвращаются с вопросом: «А почему ничего не написано?» На что мужик отвечает: “Да  ведь и так всё понятно!»

А если снять часы, то там — плохое слово.

Позиция автора относительно обсценной  лексики совпадает с позицией этого мужика: если понятно, то зачем прописывать? И мне этот подход чрезвычайно симпатичен. Ну, действительно – зачем уточнять, что на заборе было написано, если всё и так. Вот если бы на заборе написали дифференциальное уравнение, или тройной интеграл (не путать с одеколоном) – тогда да, имело бы смысл уточнение. А так – напрасное расходование трёх букв.

 

Наблюдение за Созерцателем

А глаголов автор, если и не избегает, то не гонится за ними:

Там русских баб с пустым ведром,

мужей их, что всегда в завязке.

Глаголы повелительного наклонения чаще призывают к бездействию:

Она пройдёт, как будто не заметит.

Не дёргайся! Ну что бы ты сказал ей?

Что помнишь. Что у вас могли быть дети

красивые с зелёными глазами.

Тпру, Созерцатель, ты ничего не изменишь. Оставь как есть, что толку в этих «могли бы». «Не  трогай у судьбы крутилки и настройки». Возможно, опять же, издержки профессии: ну что ты можешь в свой видоискатель? Зум, резкость, диафрагма, экспозиция – по-русски – выдержка. Которой автору не занимать.

 

«Не стой на копаном»

Все мы родом из детства.  Стас родом из правильного детства. С вырванной из дневника двойкой. С бумажным корабликом. С Дедом Морозом. С мечтами о щенке и фотоаппаратом «Смена». С потерянными шапками, порванными обновками. Ежом в ушанке. Из всех этих мелочей и складывается человек. Душа человеческая.

Было, было, как во сне, —

под подушкой, под строкою.

Как котят, топил в вине

горе горькое с тоскою.

Или так — принёс ежа,

чтоб не видели, в ушанке.

И душа… была душа —

золотая рыбка в банке.

 

«Онижеещёдети»

Одна из важных тем для автора – армия. И, если детство было правильное, то с армией повезло меньше. Так, в отстраненном стихотворении «Снежинка», от повесившегося сослуживца в памяти остаётся лишь снежинка, залетевшая в дуло автомата.

От всего этого должны сниться кошмары. «Но в армии не снятся сны».

Когда-то Блок пожелал Георгию Иванову личного горя, трагедии, которой, по мнению Блока, не хватало Иванову, чтобы стать настоящим поэтом. У Иванова случилось такое горе – эмиграция.

Большинству нынешних сорокалетних русских поэтов никакая эмиграция не нужна. У них была армия.

Салага с талией осиной.

В казарме холод. Дедовщина.

Из дома писем долго нет.

Ещё игрушечный мужчина,

я в настоящее одет.

 

 

 

Ископаемый трактор

Стас Ливинский – из того «следующего поколения советских людей, которые буду жить при коммунизме». Поколения, которые с молоком матери впитали счёт 7-3 в пользу наших в первом матче суперсерии CCCР-Канада по хоккею.  Дети советского времени.  Что-то из этого времени стало багажом. Что-то бременем. В стихах Ливинского легко находится место и тому и другому:

Сесть в ископаемый трактор и — в магазин «Соки-воды».

Счастье — в какой руке?

Кстати, «Трактор» это такая хоккейная команда.  Суровая. Из Челябинска.

когда в хоккей играют лихо

по телику и, оторвавши

взгляд от шитья, ты спросишь тихо —

а где здесь наши?

Поколение, которому важно, «где здесь наши».  Моё поколение.

 

Когда-то голодным августом 1998 года, поступая в литинститут, бродя по бульварному кольцу, примеряя на себя всякие разные «потерянные» и прочие поколения, я навесил на своё ярлык «непригодившееся». Когда я читаю такие книги, мне кажется, есть шанс, что я ошибался.

 

Как помочь журналу