Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Светлана КРАСОВСКАЯ

 

Книга Марии Галиной «Всё о Лизе»

 

покупающим летние платья

заблаговременно перед поездкой

ведомы все секреты

мгновенных перемещений

причудливых трансформаций

известна страшная тайна

времени и пространства

(М. Галина «Всё о Лизе»)

 

Новая книга Марии Галиной – вещь замечательная, для критиков – особенно. За что ни возьмись – из всего сюжет получится: хочешь – из заглавия, хочешь – из жанра, хочешь – из метрики, хочешь – из реминисценций, аллюзий и прочих интертекстуальных хитростей, хочешь – из архетипов и мифологем. Но там, где критику надо несколько текстов, поэту достаточно одного. Сказала – «Всё о Лизе» и этим всё сказала.

«Всё» – слово с семантикой полноты, исчерпанности, слово, в котором прячется конец. Оно же – тумблер, переключающий нарративный регистр. Один поворот – и вот уже перед нами не просто Лиза и её история, а все слова о ней, которые тоже становятся историей или уже стали? А ведь слова принадлежат кому-то. И Карамзин писал о Лизе, и Пушкин в своём/белкинском «Станционном смотрителе», говоря о бедной Дуне, не иначе как бедную Лизу вспоминал, и Акунин невесту своего Эраста Лизой нарёк и тем решил судьбу бедной девушки. Есть в этом сентиментальном сюжете что-то пограничное. А Галиной того и надо: она пограничник со стажем. Новая её книга не только образец трендовой сегодня трансгрессии из поэзии в прозу и обратно, в ней многое существует на границах.

Так, Галина не только странно назвала книгу, но и дала ей провокативное жанровое определение – «роман в стихах», создав таким образом уравнение с двумя неизвестными (на самом деле легко убедиться, что их там гораздо больше). И потому, что «роман в стихах» только в первом приближении может считаться ключом к прочтению книги; и потому, что сама книга не добавляет этому теоретическому понятию ясности.

Может быть, поэтому автор послесловия Фёдор Сваровский, относясь к книге и автору с симпатией и уважением, не спешит назвать произведение Галиной романом, предпочитая иное жанровое определение – поэма. С успехом можно было бы назвать эту вещь и драмой в стихах, почти древнегреческой: с хором, точнее, с хорами (перечисляю в порядке появления в тексте) – детей, педикюрш, продавщиц, южных женщин, южных мужчин, мёртвых богов, чёрных археологов, пионеров, проводниц. Есть здесь и герои, говорящие как действующие: Лиза, Спасатель Коля, Лизина подруга Варя, садовый бог, геологи, врач Артур.

Но если проводить жанровые аналогии дальше, я бы дошла до новеллы. Потому что здесь, как и в новелле, всё дело в конце. Книга устроена так, что когда Вы прочитаете её до конца, вам захочется (придётся) её перечитать. И тогда прочитанное приобретёт новую логику. Банальный сюжет о сборах в летнюю поездку к морю обернётся почти библейским, эсхатологическим сюжетом о конце света, где море – уже не просто «море», а «more»; проводницы в поезде – «владычицы ночи / парки мокрых путей». А потом всё это ещё раз неожиданно обернётся… записью в истории болезни.

Этот рассказ вполне мог бы быть рассказом о бедной Лизе, если бы она в своё время хотела утонуть, но не утонула и дожила до глубокой старости в одиночестве. Или, если бы она утонула, но смогла бы рассуждать и говорить после этого. Именно так и происходит. Тем более что в мире Галиной это не невозможно, потому что граница между мирами чрезвычайно тонка, подвижна и проницаема. И тот, запредельный мир не только страшит, но и манит:

 

Подведите меня к воде

мне вообще не хочется быть нигде

вот

только тут

в зеленоватом этом

вздрагивающих вспышках света

переливчатой паутине вод

<…>

 

Лиза так же легко и естественно превращается в русалку, как если бы это было в какой-нибудь украинской сказке или в сочинении Гоголя[1]. Но оптика здесь современная, многолинзовая, остраняющая и в эпилоге мы видим русалку изображённой «на дешёвой картине»:

 

и вот ещё что-то такое

русалка барахтается в тине

на зеленоватом дне

машет белою рукою

совсем при другой луне

застрявшая посредине

мира в котором не

отражается в пластике и дермантине

приёмного покоя

не поддающаяся медицине

звезда рас альхаге

плавающая в окне.

 

Может показаться удивительным, что она изображена неуклюже барахтающейся в тине, «застрявшей посредине мира», но, это именно то состояние, в которое впадает существо, оказавшееся на жизненном перевале. Пограничное состояние для героев книги Галиной – это, пожалуй, пока единственное адекватное истине состояние. И даже те, кто, казалось бы, по долгу службы должны охранять границы и соблюдать пресловутую ясность ума – спасатель Коля и врач Артур, в первую очередь оказываются подверженными соблазну пересечь границу. Коля говорит Лизе:

 

разве не бывает так что ты на какой-то миг

ощущаешь себя не здесь и сейчас

а в каком-то другом странном месте?

 

Врач рассказывает:

 

здесь я поставлен

стоять на стрёме

на острой грани

между мирами

в белом халате

в белой палате

в силу своей природы

 

чтобы эти старые развалины в маразме своими грёзами

и фантазиями не разрушили известное нам мироздание

<…>

впрочем сейчас там наверное ветер вечер

точно печной зев дышит теплом море

рано или поздно я его встречу

здесь ли в палате в больничном ли коридоре

этого кто проникает сюда сквозь стены

и вынимает иглу из вены

 

Но для самого поэта, похоже, всё это выглядит уже немного по-другому. Трансгрессия во всех её проявлениях становится для Галиной объектом художественной рефлексии. Это обнаруживает себя и в субъектной организации: Лиза одновременно субъект, адресат и объект лирического высказывания. Но, кажется, не она здесь главная. Точка зрения, придающая высказыванию целостность и завершённость, вынесена за рамки непосредственно лирического текста книги. Принадлежит она вымышленному персонажу, который по воле поэта существует одновременно и внутри, и снаружи – ему автор как будто на время отдаёт собственную позицию вне созданного им мира. Этот персонаж – врач Артур.

Он – самый загадочный персонаж книги и чуть ли не главный. Он – первая любовь Лизы (судя по всему, не очень счастливая), пионервожатый в летнем лагере, где она провела «лучшее в жизни лето». Он же – молодой любовник больной старухи, о которой рассказывает подруга Лизы. Он же – врач психиатрической больницы (об этом косвенно свидетельствует отсылка к Зигмунду «в тортообразной Вене»). Он же – обобщённый образ любовника, жениха, чьё имя становится нарицательным. В нём персонифицируется мифологический кракен, ктулху – тёмное подсознательное начало, хаос, эрос:

 

говорит подруга:

артур лишь один лиза

он спит во мраке

словно бы кракен

словно бы ктулху…

в руинах р льеха

словно смотритель в комнате смеха

 

Появление в книге мифологического Ктулху и его изоморфа Кракена не только не удивительно, но ожидаемо: на страницах поэзии и прозы последних лет Марии Галиной они встречаются нередко. Её любимые герои, подобные герою «Медведок», как правило, очень чувствительные, живут, постоянно ощущая их невидимое присутствие, в предчувствии их пробуждения, которое ассоциируется с концом света:

 

Вот кракен прячется в бездне вод,

он светится бледным светом – и ждёт,

когда океан вскипит

(а кто наверх его призовёт,

Тот выше царей сидит)

 

Тогда он, страшный, всплывёт со дна

и будет плясать в багряных волнах,

при свете багряных звезд

(торпедоносцы уходят на

норд-норд-вест)

 

(«Кракен. Из Теннисона». «На двух ногах», 2009)

 

Но в книге «Всё о Лизе» что-то неуловимо иронично-пародийное появляется в трактовке этого образа, возможно, из-за отождествления с Артуром - лечащим врачом Лизы, которому принадлежит запись её истории болезни:

 

в небе не видно звёзд

лишь молочные пятна света

лиза протирает ладошкой

окно в испарине влаге

и зачем-то говорит

артур

 

и где-то далеко

в тёмной пещере

на самом деле совсем не в мещере

гигантская тёмная фигура

в царском зубчатом венце

на троне из камня-кровавика

медленно поднимает голову

оглядывается по сторонам

и вновь роняет её на грудь

и забывается сном

 

Ну что же… Ктулху так и не проснулся… Конец света, которого все так ждали, так и не наступил… А может, проснулся, и всё уже произошло, и мы просто продолжаем жить дальше после? Барахтаясь в тине, застряв посредине мира? И как это: страшно, смешно или ничего так себе – обыкновенно?

Кажется, Мария Галина проговорила в своей книге  «прости» комплексу эсхатологических апокалипсических мотивов, сопутствующих рубежным временам. Это своеобразная, уже ироническая авторефлексия поколения, пережившего конец света.

 

 



[1] Образ русалки, «водяной девочки» вкупе с апокалипсической проблематикой настойчиво появляется на страницах последних поэтических книг Марии Галиной. Вышедшая в конце 2012-го книга так и называется «Письма водяных девочек». Однако здесь мы видим не только повтор темы, но её развитие.



Как помочь журналу