Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Светлана Марковская

 

ЧУЖИЕ МАТРОСЫ

 

Витя-одессит

Он лежит такой убитый под бетонным под мостом, у него виски подбриты, небольшая борода, у него наколка «Рита», у него костюм простой, он с утра такой убитый, и, пожалуй, навсегда.

От него всего в двух метрах участковый Иванов, заполняет все анкеты и заносит в протокол, что особые приметы – борода и ряд зубов, и еще наколка «Рита» - это все, что он нашел.

Ну, а этот, что убитый под мостом лежит такой, левый глаз полуоткрытый, правый с замершим зрачком, был до смерти просто Витя, уголовник рядовой, был до смерти одесситом, а теперь лежит ничком.

Вот приедет труповозка, Витю сунут в целлофан, Витя легкий, как подросток, и поедет Витя в морг, а когда-то этот Витя эту Риту целовал, и хотел пойти в матросы, и пошел бы, если б мог.

Кто в Одессе не мечтает стать отважным моряком, но хитрит судьба-злодейка, кое-что беря взамен, и плывет под этим Витей кровь багровым озерком, и лежит поодаль бритва острой фирмы «Золинген»…

 


На мосту

стоять на мосту цедить водяную взвесь смотреть уходящим лодкам в пустую спину отметить меланхолично: «идут зюйд-вест ловить золотую сайру или сардину…» услышать крикливых чаек посожалеть что нет ни куска ни крошки чтоб бросить в воду а осень продолжит со всех берегов алеть желтеть багроветь на нет исходить на коду разбрасывать свои листья сулить тоску до первого снега дуть в свою дудку-плаксу свинцом заливать по брови реку-Москву унесшую лодки куда-то матросов снасти плывите мои матросы я буду ждать стоять на мосту вдыхать-выдыхать сюжеты давно не боюсь одиночества и дождя вот только противно чайки кричат фальцетом

 


Переход на площади восстания

над Новинским над бульваром небо корчится зимой, бомж сидит на тротуаре, сам веселый и хмельной, и течет к нему в ушанку медный мелкий ручеек, и брезгливая гражданка убегает со всех ног.
а поодаль в переходе бестелесный наркоман, кочумает на приходе в распоследней из нирван, и позвякивают бусы у индуса на лотке, и две школьницы смеются над старухою в платке.
пахнет выпечкой и скукой, под ногами пухнет грязь, из голов, поди, разруха в переход перебралась. вот студент консерваторский скрипку мучает - вжик-вжик, вот играет в три наперстка в теплом свитере мужик.
книги киснут на развалах – боевик и детектив, про войну одна в Цхинвале, про шпионов две других.
вот художник мой знакомый пишет наскоро портрет, я кричу: «здорово, Рома!», он кивает мне в ответ, выхожу на свет на божий, и вдыхаю этот свет, и плыву с толпой прохожей по красавице-Москве.

 


О рыбаке и рыбе

Речные изгибы, озябшие камыши.
Рыбак безнадежно гипнотизирует поплавок,
Он не разгадывает загадки рыбьей души,
Он пытается ее выманить – леска, блесна, крючок.

А рыба, она только с виду дура и в серебре.
Она сквозь дырявую лунку смотрит на рыбака,
- Даже не думай, - думает, - только не в декабре,
Только не в этом месте, только не при мальках…

Ближе, конечно, к вечеру рыбак соберется домой,
Жена его спросит: - Как там? А он в ответ: - Не клюет…
А рыба уйдет ко дну, сольется с речной водой,
Дафний на всех хватает и солнышко не печет.

И в этой меж ними пропасти, в самой ее глубине
Разные интересы и несовпаденье задач.
Рыбак убивает время, и к рыбе претензий нет.
Никто никому не жертва, никто никому не палач.

 


Курица не птица

Медленным вечером нечего делать в столице.

Некуда шляться и незачем шевелиться.

Нечего орать кречетом, коль курица твоя птица, незачем, и речи не может быть вечером, когда роса серебрится.

Когда роса уже серебрится и туман накуривается над речкой, спит-засыпает шальная моя столица, переберу-ка я чечевицу свою и гречку, и нечего вспоминать ваши далекие лица, чего это я не тем занимаюсь вечно.

Вечно копаюсь в сомненьях своих, в смятеньях.

В самокопаньях и впрямь до центра не докопаться.

А над столицей моей такие сгустились тени, да и туман накуривается, и курицы не гнездятся.

Курицы не гнездятся, это же вам не ласточки, не райские какие-то птицы.

Это же с ходу ясно, и разобраться, казалось бы, просто.

Просто медленным вечером нечего делать в столице. Разве что чечевицу перебирать, когда роса серебрится.
Просто гречку перебирать, пшено шелушить.
Или просо.

 

Чужие матросы

Сижу у пристани, глазею, июльский полдень сушит воду.
Моих баркасов нет на рейде, моих матросов нет в природе.
А у чужих матросов – спешка, они совсем не замечают
Моих ужимок и усмешек, и их баркас вот-вот отчалит.
Он из-за острова на стрежень уйдет в районы Тенерифе,
А я врасту в песчаный берег, я стану рифом или мифом.
… Я сочиняю небылицы
под этим ультрафиолетом.
Июль, безделье, речка, пристань…
На цыпочках уходит лето.

 


Перемена времен

Он говорит: «времена перемен, времена перемен…»
Он говорит: «времена перемен – радикальное средство, гемоглобин, - говорит, - потечет в глубине твоих вен, вместе с июльскими ливнями к самому сердцу».
Он говорит: «… и задышится сразу легко…»
Он говорит: «… и наступит и ныне и присно, - он говорит,– времена перемен, и во веки веков истины станут прозрачны, и ясными смыслы».
Он говорит: «…времена перемен подошли…»

Я говорю: «…а июль наливается зноем, - я говорю, - эти всадники в желтой пыли скачут навстречу грозе и не знают покоя…»
Я говорю: «… времена перемен – пустяки. Лишь бы достигли они своего горизонта раньше, чем ливень обрушит свои кулаки на эти спины, на плечи, на линию фронта…»

Он говорит: «… времена перемен, времена перемен…»

Смена сезона - не смена мечей на комбайны. Сдвинулись дни календарные, дали взамен арифметический ряд и отсутствие страха и тайны.

Он говорит: «… времена, времена перемен…»
Знает, что всадники вновь далеко не ускачут.
Он говорит, а июль забирает нас в плен.

Я говорю: «… перемена времен, не иначе»...

 

Как помочь журналу