Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Кирилл Захаров

 

ГДЕ ЗЕРКАЛА ДРОЖАТ ОТ СМЕХА

 

 

***

Где зеркала дрожат от смеха, линии рук и улиц,

взгляды, и стоны, и вздохи в единый узел связав,

где в звонах тяжести ночи глухая помесь соцветий

перевернутым морем неба корчится, рвется на части;

там, где единство всех множеств, где никто из нас не был

(и это отсутствие полно вечным молчаньем грозы),

куриный клекот причитаний перечислил  все смыслы

вперед и назад.

 

 

 

На прогулке

 

1.

Выходишь слышать или забывать:

одолевает всегдашнее ожидание тайн.

В тихом омуте есть знакомые знаки:

царь Горностай, король Дроздобород

летят, горят и говорят

эхом дыханья несметной хитрости

или несметного света.

 

2.

Не обернись, но почувствуй:

за спиной сборщик листьев или

прохожий преображается и

машет крылом. Из страха такого

растут города, и каждый

испуганный голос — твой.

 

 

 

***

Жила себе жила,

раз в год перечитывала Маркеса,

почти не была одинокой:

ранний брак,

уютный муж,

декорации (маленький город).

 

Муж был не слишком заметен,

но очень мил (подруги в восторге)

и много работал.

 

Копили деньги, хотели купить авто;

бывало, гостили в столице:

дымили в полночных харчевнях,

болтали с друзьями (достигшими большего),

вспоминали годы учебы.

 

Недавно съездили в Чехию,

на прицеле Швейцария, Дания:

ничем не хуже других

(собиралась стать матерью).

 

Никогда не видела ангелов,

не хватала особенных звезд;

ей хватало «Ста лет одиночества»

(или «Татарской пустыни»).

 

И до самых последних дней

жизнь казалась огромной.

 

 

***

В больнице ангелы роились,

я среди них, и речи завивались.

Усатый ангел, суетливый ангел,

болтливый ангел, неприятный, злой;

еще высокий и зеленоглазый

со шрамом в половину тела.

 

Все как один, все речи завивали:

футбол, евреи и хирурги,

работа, водка, бабы, дети.

Сквозило, двери отпирались,

шмель залетал в открытое окно.

Дождь залетал в открытое окно.

 

В окне стояли розовые стены,

балкон, где роженицы курят,

подъемный кран. Там рыли котлован.

 

 

 

***

Летний вечер всегдашний, летние фонари,

взгляд такой, будто приотворили тайны.

Очертания полного ничего плывут или нет,

забытые, как и все на свете.

 

Летний вечер обычный, шелестит листва,

мысли, словно экран без звука:

немой мультфильм, после просто фильм,

кто-то бежит и кто-то стреляет.

 

Будто дышишь и словно молчишь,

плывешь или нет, мерцаешь.

Все на свете любишь опять,

опять перепутал лопух с душою.

 

 

 

***

Слоны кривые бивни опускают,

больные головы склоняют в полутьме

на здания завода и больницы;

иди домой, мой милый николай.

 

Судьба застынет, светофор застынет,

Надеждинская улица пуста,

на Новодевичьем обрублены деревья;

путь городской неясен и упрям.

 

Так я когда-то шел, грядущего не помня;

в благочестивых сумерках смотри,

как городские мамонты ночные

ложатся в длинные растерянные сны.

 

Смотри, как я смотрел, как смерть смотрела

большими умными глазами на тебя;

вдоль улицы испуганною птицей

смерть отпирает каждое окно.

 

 

 

***

                                        Виктору Боммельштейну

 

Идет воскресный день, идет холодная весна —

так долго, будто бы не здесь.

 

Молчит и молится собака за окном,

молчит земля и снег.

 

Ждут вечера далекие созвездья,

чтобы умножить сон невидным светом.

 

Пес так молчит, что слышит небеса:

нет вздоха, голоса, есть только небеса.

 

Идет и близится воскресный сон –

все может статься и случится.

 

Становится созвездием собака,

и в самых беспощадных небесах

молчит и молится, горит невидным светом.

 

 

Как помочь журналу