Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Наталия Черных

 

ПРЕЗУМПЦИЯ СТИЛЯ

 

Денис Ларионов. «Смерть студента». М.: «Арго-риск», 2013

 

 

Сбросил вес слов, запомнив практически всё.

Д. Ларионов

 

 

Для того, чтобы, не манкируя, прочитать «Смерть студента» Дениса Ларионова, просто необходимо превосходно ориентироваться в культурных мелочах современности. Тогда драма (а в этой книге есть сюжет, и сюжет мелодраматический) раскроет свою невозвратную глубину. Без мелочей будет конечно не то – например, как современный читатель ощутит амбре июльской Гороховой улицы в «Преступлении и наказании»? Но, тем не менее, «Преступление и наказание» читается, и амбре июльской улицы тоже вполне ощутимо. Надо выбрать - читаешь книгу, выискивая слова и идиомы, которых не знал – или же не выискивая. Второй путь - для небольшого круга, но попробую вывести разговор за скобки круга. В кругу будут говорить о свободном стихе и верлибре, об Аркадии Драгомощенко (чье раннее творчество чувствуется в «Смерти студента»), Александре Скидане (конечно же «Красное смещение», которое в упор не замечает творчество Егора Летова), Марианне Гейде (несомненно «Слизни Гарроты») и других авторах (Кети Чухров, Данила Давыдов, Дина Гатина). За пределами круга, возможно, скажут о Воденникове и замолкнут - или отговорятся тем, что книга не интересна.

 

Передо мою книга стиля - книга стихов, демонстрирующая отношение к стихам как к стилеобразующему элементу, и здесь никакого унижения поэзии быть не может. Стиль в современности есть проявление честности и искренности, а это (у всего есть свой шкурный интерес) даёт запас пространства и времени, чтобы обвинить себя прежде, чем обвинит то, что вне тебя. В условиях сложившейся войны всех против всех - позиция довольно сильная. Стихи как инструмент стиля - вот отношение автора. Это неприятно, непривычно и ново. Такое отношение и должно быть ко всякой новизне в стиле. Автор видит поэзию не в том, чтобы "написать, потому что пришло (скажем, свыше)" и не в том, чтобы "писать отнюдь не потому, что приходит". А в том - "каким образом". Этот вопрос и движет стихами, создающими нечто цельное - икону стиля, стиховое поле (как поле Галуа). Этим вопросом всерьёз задавались, но азарта на него ответить не было пока ни у кого. У Ларионова азарт есть, хотя автор книги (судя по текстам) и не уверен, что может ответить. Даже больше: не считает нужным отвечать. Ларионов демонстрирует в книге очень убедительные поэтические опыты. В этих текстах есть обратное движение - так в средневековье была обратная перспектива. Ларионов идёт не от слов, а от того, что предшествует словам и всегда находится рядом с ними - от иконы, от образа, от начертания стиля. Слова - как необходимые желдорстанции. В результате поезд прибывает на станцию отправления.

 

 

КОМЕДИЯ

 

Отметить наличие фабулы, третируя камнем остатки

стекла.

Еще больше боли в скобках для всех, освобождающих  горло

от

ритма,

позвоночник от грифеля.

 

В "Смерти студента" очень много - с наветренной стороны (но не случайного), пронзительно сиюминутного, в момент возникновения уже разрушающегося (то есть, драматического), почти на сленге, нарочито многослойно. Так и должно быть. Юность - понятие вневременное и вне возраста. Она - сама по себе, она слоиста, как ногти неумело худеющей красавицы, она убийственна и даже самоубийственна, она не может быть исключена. Юность живёт закодировано, плотно, и надо учиться читать её шифр.

 

"Там, где...", но и
книгу поцеловал,"рубец
на шее
" переписал
несколько автоматических раз:

какая горькая латынь

латынь внутри

внутри меня горит


в полиэтиленовом покое

 

В "Смерти студента" есть эта Юность - начало лета, не в календарном смысле, а как точка отсчёта, на которой (есть большая вероятность) и остановится счёт. А счёт, как объясняют обстоятельства, всё время должен расти и быть под контролем. Иначе его увеличат против твоей воли.

При столкновении с этой книгой (именно столкновении) - возникло чувство цельного куска, скульптуры. Именно как книга, "Смерть студента" построена мастерски, уверенной и даже несколько тяжёлой рукой - хотя тексты в ней не равноценные. Что буквально опрокидывает темы и основную драму книги - всё то, что когда-то называлось студенческой жизнью. Влюблённость, холодное прощание, не отменяющее травму, воля, рывок - и смерть. Триллер - хотя при том, что слово поднадоело, триллер может поставить вопросы философские и нравственные. Но в том-то и беда, в том-то и "смерть студента".

 

ТРИЛЛЕР

 

На дне одной из гипсовых фиксаций прострелена дыра.
И что там?
Полчище черники под кинопленку заползло.

Насквозь? Навырост.
Кинопленку? Да. Пощелкивая по углам: раздавленные на сегменты
выдаем секреты.

 

 

Стихи полны чудовищных напряжений и амбиций: вы уверены? мне ничего не стоит - "Между «внешним» и «внутренним» кариес аккуратно по центру". Под сомнением каждый шаг и каждая мысль. Поэт демонстрирует почти бесстыдный опыт работы над собой: удаления из себя сгоревших блоков и добавление новых, что порой стоит кровавой операции. Однако поэт Ларионова - не робот, не сверхчеловек; это было бы пошло. Поэт Ларионова - человек стиля.

 

Я король статики,
Говорит Д. в моем сне.
Переворачиваюсь, переношу:
Я король статики.

Этот поэт выбирает слова и паузы (которыми пишет так же уверенно, как словами), отвергая казалось бы лучшие варианты, проявляя в выборе некоторую ограниченность сознания (её увидит только поверхностный взгляд). Например, почему эти небольшие фрагменты, которые могли вы быть прекрасными рифмованными стихами, содержат (и только иногда) внутренние рифмы. А судя по тому, что рифмы блестящие и возникают именно там, где будут смотреться лучше всего (слушал - Шульце - службе), автору не составит труда "сделать" рифмованное стихотворение. Нет, здесь есть стержень, стиль - и автор исходит из того, что его единственный и универсальный инструмент творения - стиль. Если есть соответствие стилю, это поэзия, если нет - не поэзия. Автор не только следует своему стилю, он чуток к чужому стилю и может при желании его воссоздать. Вот стихотворение, посвящённое СС. Посвящение, как и всякое посвящение - загадка. Но по строчке "мне не нужна ваша помощь, нет-нет, скорее наоборот" - можно предположить, что стихотворение посвящено Сергею Соколовскому, так как это характерный для его прозы приём, к тому же стилистически точно обработанный.

 

Отношение, бытовавшее в мире оформления (компьютер, печатная продукция, одежда) перенесено в мир литературы, и не зря. Чем большее значение имеет визуально-тактильное восприятие, тем меньшее значение имеет слово и (парадокс) тем оно значительнее. Это проявилось в книге в объёме текстов: в основном, один текст длится пятнадцать - двадцать строк, на глоток восприятия. Чем важнее визуальность, тем весомее и страшнее то, что нельзя визуализировать. Хотя современному человеку очень трудно представить, что что-либо не может быть визуализировано. От этой тяги с обратной (невидимой) стороны - жажда к так называемой "науке", к "исследованиям", "философии искусства", к "грязному искусству". Важен угол зрения и понтон; нравственность уходит из поля зрения. В мире, где диктует законы эстетика (даже политические законы современной России продиктованы исключительно эстетическими соображениями), литература, как область, в равной степени обладающая эстетикой и этикой, не популярна. Популярны слоганы, стихи-пирожки, спичи-речевки, но это всё, конечно, не литература. И надо было решиться, чтобы в этой непопулярной области - писать стихи так, как создавалась бы компьютерная игра. Со сценарием, с характерами и внешностями героев, со своей собственной иерархией. Это значит, что такой автор в оппозиции и к литературе (не поэзия, а шарлатанство!) и в оппозиции к не-литературе.

 

"Смерть студента" поэтически инфернальна. Её стихи возникают из полного отрицания сложившейся к середине десятых годов поэтической практики. И вместе с тем вся и книга и каждое стихотворение в отдельности выстроены так, что в авторе можно заподозрить двести пятьдесят лет курса отечественной словесной культуры. Автор испытывает тягу сразу двух полюсов: внешнего и внутреннего. Напряжение действительно чудовищное, и порой сквозь зияющие в плеве книги дыры проступает почти потусторонний мир, мир-аутсайдер. Мир новейшей техники, искорёженной буйством стихий и человеческой злобы, разъятых на части трупов, грязных реанимационных, мир инсулиновых шприцов с водой из лужи. Автор не скупится на такие детали, но и не торгует ими: зачем? Они возникают только там, где они были, без ненужных дополнений. И это - о ужас - тоже проявление стиля. В этой намертво вцепившейся в этику (паллиативную?) эстетике возникает даже нечто нравственное - насколько возможна нравственность в войне всех против всех.

 

Если отойти на шаг назад, просто представить себе героя и нарисовать элементарный сюжет, станет опять страшно: ад, кромешный ад. Геенна, в которой рай уже не нужен; там любая мысль о спасении прозвучит как оскорбление и будет принята как унижение. Но что остаётся в остатке? Стержень, стиль. Он меняется, но он, как стрелка компаса, всегда указывает на север, на возможный выход из адского коловращения. Согласно начертанию этого стиля, смерть не является выходом; она может восприниматься только как начало.

 

 

СМЕРТЬ СТУДЕНТА

 

За чертой города найдено тело, растерявшее шлейф уловок.

Язык каменист, теснит несогласную

                          о

рта,  скользкой слюной ползущего на рельеф.

В зазор между эхом и  you”re not alone из наушника left.

Кто-нибудь видел его на вокзале вчера, но без лицевой гематомы?

 

 

Как помочь журналу