Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Светлана Красовская

 

ЛЕКАРСТВО ОТ «НРАВСТВЕННОЙ ЦИНГИ»

 

Александр Кабанов. «Волхвы в планетарии. Избранные и новые стихи». Харьков: «Фолио», 2014 -542 с.

 

Поэту Александру Кабанову сорок пять. Как утверждают психологи, это возраст подведения предварительных итогов: вроде бы о конечных результатах говорить рано, но вместе с тем, сделано столько, что невольно просится на карандаш. Новая книга киевлянина Александра Кабанова – и есть та самая попытка «посчитать цыплят». Четыре больших раздела представляют стихи в обратной перспективе – от новейших текстов 2014-го года («I. Толкователь спамов») к первым, написанным в 1989-1994-х («IV. Айловьюга»). Между ними расположились стихи 2007 – 2011 («II. Смерть боится щекотки» и 2002 – 2006 годов («III. Из перехваченного письма»). В такой композиции, конечно, есть своя, особая логика. Поместив новейшие стихи в начало, Кабанов поставил себя и читателя «на табуретку» сегодняшнего дня, дав в полной мере прочувствовать состояние бифуркации, которое мы в очередной раз переживаем. Вопрос гражданской, если так можно сказать, идентичности вновь становится вопросом вопросов, в какой-то мере определяя идентичность поэтическую. Строчка Кабанова «Для поэта Украина – государство» – может служить своеобразным идентификационным кодом.

Его новая книга, подводящая своеобразный предварительный итог творческих поисков, – история «болезни» поколения сорокапятилетних, строивших свою идентичность в разломах истории и географии в 1990-х, и переживающих новую перекройку только-только ставшим привычным мира сегодня; поколения, успевшего пережить опьянение надеждой на свободу и расставание с иллюзиями юности.

Сегодня невнятное когда-то будущее обернулось вернувшимся прошлым, обретя знакомые очертания «обширной резервации».

 

Резервация наша обширна, колодцы – производят лечебную грязь,

где теперь пограничники – первопроходцы, почему не выходят на связь?

Заплутали одни – под Парижем и Кельном, а другие – вошли в Мозамбик,

и отныне звучит с придыханьем вольным, в каждом варваре – русский язык.

Так заботливый псарь, улучшая породу, в милосердии топит щенят,

так причудливо – рабство впадает в свободу, а кого обвинят:

государственный строй, что дурным воспитаньем – развратил молодежь,

иудеев, торгующих детским питаньем, диссидентский галдеж,

брадобрея-тирана, чиновников-татей, рифмачей от сохи:

чем презреннее вождь, тем поэт – мелковатей, и понятней стихи.

Не дано нам, товарищ, погибнуть геройски, и не скинуть ярмо:

всяк, рожденный в Бобруйске – умрет в Геморойске, будет пухом – дерьмо.

(«Шишиа»)

 

Соответственно, лирический герой поэзии предстаёт перед читателями в романтическом, иронически подсвеченном образе Чингачгука, «последнего из могикан» бывшей империи, умирающего с «потухшей трубкой мира» на какой-то кухне – российской ли, украинской – какая, впрочем, разница:

 

Он лежал на кухне, как будто приправа:

слева – газовая плита, холодильник – справа,

весь охвачен горячкою бледнолицей,

мысли его – тимьян, а слова – бергамот с корицей.

<…>

А он бредил на кухне, отмудохан ментами,

связан полотенцами и, крест накрест, бинтами:

«Скво моя, Москво, брови твои – горностаи…»,

скальпы облаков собирались в стаи,

у ближайшей зоны, выстраивались в колоны –

гопники-ирокезы и щипачи-гуроны,

покидали генеральские дачи – апачи,

ритуальные бросив пороки,

выдвигались на джипах – чероки.

(«Русский индеец»)

 

В обращении «Скво моя, Москво …» слышится отзвук блоковского «О, Русь моя, жена моя…», а в полушутливом признании из другого стихотворения: «как люблю я, товарищ, российские штаты, Шишиа ты моя, Шишиа» – ощущается не только ироническое передёргивание есенинского лирического «Шагане ты моя, Шагане», но поэтическое стяжение (поэт зрит в корень) того, что в обыденном сознании мыслится как противоположное и даже враждебное. В звуковом облике слова «Шишиа» с одинаковой степенью искажения присутствуют и аббревиатура США, и полное имя – Россия (вместе с «шишом», конечно). Последнее значение активно поддерживается контекстом. Поэт привычно играет на парадоксальных переходах одной противоположности в другую, обнаруживая иное, чем отражённое на политической карте, строение мира. В нём одинаково неизбежен и «исход украинцев», и «исход москвичей»:

 

Мы – одни, и мы – запрещены,

смазанные кровью и виною

все мы вышли – из одной войны,

и уйдём с последнею войною.

(«Я люблю – подальше от греха…»)

 

Ситуация видится поэту таковой, что впору завидовать Одиссею. Как когда-то Бродскому, в отчаянии благодарившему Провидение: «Слава Богу, что я на земле без отчизны остался», Кабанову проклятье богов кажется горьким поощрительным призом:

 

Вновь посетил Одиссей милую нашу дыру,

пил за Отчизну.ua, плакал о Родине.ru/.

Вот бы и нам, Поляков, взять поощрительный приз:

выиграть проклятье богов, как кругосветный круиз…

<…>

 

Но утрата родины одинаково равнозначна и свободе, и гибели:

 

Снилось: меня разбудят, выведут за жнивье,

родины больше не будет, больше не встретишь ее,

море вокруг, страницы вырваны из дневника,

в полночь слетелись птицы. Белые, без языка...

 

<…>

Знаешь, Андрей, собака, парус под ветер.com,

нам не нужна Итака, рында звонит по ком?

Тянут пустые сети пьяные рыбаки,

плаваем в Интернете, и не подать руки.

(«Вновь посетил Одиссей милую нашу дыру…»)

 

Можно ли найти спасение в вечном странствии? Не настигнет ли вечных странников «морской скорбут»? Цинга, а именно эта страшная болезнь прячется под волшебно-фантастическим именем, приходит здесь на ум не случайно. Цинга – болезнь, «вызываемая острым недостатком витамина C, который приводит к нарушению синтеза коллагена, и соединительная ткань теряет свою прочность. На материке массовые заболевания цингой имели место, как правило, в изолированных местах скопления людей: осаждённых крепостях, тюрьмах, удалённых посёлках», – так определяет страшное заболевание словарь.

«Нравственная цинга» – болезнь, вызываемая острым недостатком любви и подвигов, возникает в «обширных резервациях», в которых «обыватель богат и ссыклив», – так определяет состояние здоровья сегодняшнего русско-украинского человечества русскоязычный украинский поэт Александр Кабанов.

Гражданский нерв его поэзии был замечен сразу и давно. Вадим Месяц справедливо замечал: «Если “трещина мира всегда проходит через сердце поэта”, то в случае Кабанова речь идет о мире славянском. “Айловьюгу” он начинал именно с гражданской лирики»[1]. Как видим, поэт остался верен «гражданской музе» и сегодня, только оптимистичности и бодрости, о которой говорили его первые рецензенты, несколько поубавилось, сквозь привычные иронические интонации отчётливее стали слышны трагические ноты, усилились эсхатологические ожидания:

 

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе — Джигурда...»

...надвигается счастье — огромное, как всегда,

Если кто не спрятался, тот — еда.

А навстречу счастью: тыг-дык, тыг-дык —

Устремился поезд: Москва—Кирдык…

(«Хьюстон, Хьюстон, на проводе — Джигурда...»)

 

Оставшись «виртуозом», Кабанов подрастерял весёлость. Его «герой — трагический шут, каламбурящий, играющий словами и звуками»[2], представляется сегодня умирающим «последним из могикан» или Одиссеем, расхотевшим возвращаться в Итаку, что невероятно, но факт … И речь уже не идёт ни о гражданском протесте, ни о личностном, ни даже о «“чисто-конкретно” эстетическом»[3] и, в принципе, не о протесте, но о неизбывной неоднозначности происходящего в мире, о тотальной неразрешимости главных коллизий человеческой жизни – смерти и любви. По сути, эмоциональная и интеллектуальная рефлексия на эту тему и является сердцем поэзии Кабанова.

К точному определению, когда-то данному поэту явным поклонником его творчества Александром Карпенко: «Кабанов‑мифотворец, Кабанов-фантасмагор, Кабанов‑эквилибрист»[4] можно спокойно добавить – «Кабанов – философ». Мало того, можно сказать, что без этой философской «начинки», круто замешанной на любви к жизни, вся кабановская аллитерационная, интертекстуальная, словотворческая виртуозность, регулярно упоминаемая критиками, оставалась бы лишь постмодернистской игрой. Это гармоническое сочетание глубины и лёгкости, весёлости и горечи, игривости и серьёзности, пожалуй, и является тем самым заветным витамином С, что-то важное синтезирующим, всё со всем соединяющим и потому спасающим путешествующих по океану жизни от «нравственной цинги».

 

 


[1] Вадим Месяц. «А вот здесь надо плакать… О новых стихах Александра Кабанова». «Литературный дневник», июнь 2005. = http://www.vavilon.ru/diary/050605.html

[2] Анастасия Ермакова. «Созвездие: классики и современники». «Знамя», 2004, № 7.

[3] Алексей Ивантер об Александре Кабанове на сайте «Русский переплет», 27.12.2003. = http://www.pereplet.ru:18000/text/kabanov26dec03.html

[4] Александр Карпенко. «Поэт — сплошное ухо тишины...». О поэзии Александра Кабанова». «Поэтоград», 2012, № 29 (44).

 

Как помочь журналу