Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Борис Кутенков

 

ЧТО УВИЖУ – ТЕБЕ СКАЖУ

Ната Сучкова. Ход вещей. – М.: Воймега, 2014. – 64 с.

 

           Третья книга Наты Сучковой появилась в самом конце 2014-го. И это обстоятельство само по себе позволяет взглянуть на неё как на некий итог. Итог года, на протяжении которого естественные вещи в окружающем мире перестали казаться столь естественными; года политической нестабильности (хотя о политике здесь вроде бы ни слова, но хрупкое ощущение эфемерности существования пронизывает книгу с первых страниц и не оставляет до конца). Года, наконец, обильного на утраты поэтов – Лиснянская, Меламед, Колчев, Андрей Новиков… Как известно, свойство подлинной поэзии – отклик на социальное: пускай стихотворение на первый взгляд минует злободневные реалии, но вбирает их всем существом – деталью, ассоциативным рядом, закадровым пространством картины… Это лишний раз доказывает Сучкова, посвящая одно из первых стихотворений новой книги памяти недавно ушедшей Натальи Горбаневской и заканчивая его такими строками:

 

            Просто стоишь и не ждёшь никакого там знака,

            смотришь, как возле тебя зажигают огни,

            рядом с тобой, но тебя ещё терпит бумага

           «Знамени», «Воймеги», «Дружбы народов», «ОГИ».

 

            Названия издательств и журналов в перечислительном ряду выглядят неожиданно, ибо предстают как подпорки, столбы, на которых держится посмертное существование. И в такой интерпретации парадоксально выглядит – и словно опровергает саму себя - человеческая малость, уязвимость (подкреплённая сценой из детства на площади и отсылающая к важному эпизоду из жизни для Горбаневской – как известно, 25 августа 1968 года на демонстрацию против введения советских войск в Чехословакию поэтесса вышла с коляской с грудным ребёнком). В соотношении с этими детальными удостоверениями «духа бестелесного», который «реет, где хочет», совершенно неожиданной трансформацией привычного выражения «терпит бумага» и многоассоциативностью смысла «зажигают огни» (свечи в помин души поэтессы – но одновременно и огонь, сжирающий бумагу, хотя первоначальный, очевидный план – вроде бы простая городская зарисовка на площади) стихотворение и само становится связанным незримыми нитями с историей, прошлым, внешнеполитической ситуацией (разве не напоминает уже сам «выход на площадь» и связь с биографическим эпизодом из Горбаневской о страшных событиях 2014-го года?.. Параллели здесь каждый может провести самостоятельно).

Эта парадоксальность заставляет внимательнее всмотреться в книгу, в сквозной для неё сюжет преодоления эфемерности существования. Характерна перекличка с Ириной Ермаковой в первом же стихотворении книги: у неё – «время длинное, как вода», у Сучковой – «время, короткое, как халатик». Отсюда – и многочисленные автоэпиграфы, и послесловия к стихотворениям, отделённые от них – словно материал, не вмешающийся в маленькую жизнь стихотворения и как бы продолжающий его. И композиционное решение большинства стихотворений – изменение мира в его последовательности (что точно почувствовал автор названия «Ход вещей») – и программное «Мир немного не доделан» словно противостоят размеренности жизни с её неизбежным финалом, её «укоренённости», «втоптанности», «врытости», заявленных в первом же стихотворении как противостояние необходимому движению – но одновременно и становящихся спасением, попыткой удержаться за уходящее.

            Не этим ли стремлением удержать, зафиксировать обусловлено и свойственное Сучковой внимание к детали, стремление запечатлеть сюжеты этой жизни с её персонажами и их речевыми характеристиками, в новых стихах обретающее неожиданную, пристальную силу?.. По сравнению с предыдущими книгами поэт всё больше близится к услышанному, увиденному, взятому из самой природы речи, из афоризма случайного разговора. Эта разговорная природа напоминает об узнаваемом стиле Сучковой. Позволю себе автоцитату из рецензии двухлетней давности: «Взгляд автора в каком-то смысле «деревенский»: свойский, цепкий, видящий подноготную каждого из персонажей перенаселенного мира. Обращающийся с обитателями этого мира как с давно знакомыми – зачастую с доброй иронией»[1]. Книга «Ход вещей» получилась ещё более диалогичной: разговоры с миром мёртвых, фольклорно окрашенные диалоги, разномастный хор голосов создают впечатление присутствия на деревенской ярмарке. Стихи стали ещё более жадными и насыщенными. Да, не будет преувеличением назвать положительным свойством этих стихов именно их «жадность»; Сучкова не стесняется пёстрого сора и тащит жизненный материал в стихи, обращая его в золото чудесным контекстным преображением. Материал поп-песен – «на реке ледоход», «русалки и дельфины» в сказочно-фольклорном контексте, вкрапления услышанной, порой неприличной, но живой речи, - всё идёт в ход, в этот чудесный «ход вещей», и всё это – жизнь в её великолепном, видимом и осязаемом многоцветье. «Где сотни лет идёт по телику / прекрасное «Давай поженимся», - говорит поэт, и то, что могло бы выглядеть пошлым – название передачи – в контексте этого «сотни лет» действительно выглядит прекрасным и чуть грустноватым. «Ветровки или что на них — парча, шелка, рванина?», - спрашивает она, и слова в перечислительном ряду уравниваются как средство достижения полноценного эстетического материала, в очередной раз доказывая, что для поэзии не может существовать ничего жанрово низкого.

            Смелость этой поэзии – в отсутствии стеснения перед изъяном в себе и окружающем мире, в позиции незавершённости, непосредственности, укрытости – как противостоянии конечному бытию. «Я получился такой невнятный», - следует покаянное и честное признание в первом стихотворении книги. Здесь можно говорить о теневой сущности лирического героя, что и делает Марина Гарбер в своей проницательной рецензии[2], говоря о «вынужденном или добровольном умалении» сидящего на корточках «поэта второго ряда» в одном из стихотворений книги, которое «отнюдь не оскорбительно, так как он понимает, что «истинное величие – не напоказ», и останавливая внимание на детской оптике лирической героини. Добавлю к её точным словам, что это «на корточках» ассоциируется не только с очевидным «тюремным», но и с позой фотографа, присевшего, чтобы зафиксировать нужное. Точная кинокадровая фиксация характерна для этой книги, перечислительный темп которой пошагово фиксирует повороты существования, часто убирая «я-высказывание» за скобки, оставляя перед объективом камеры сжатый детальный ряд: «Лампа тусклая, призрачный матовый свет…», - и, когда читаешь «если я когда вдруг умру в очках, / что увижу – тебе скажу», можно не сомневаться, что и в этой ситуации любопытствующий, пристально наблюдающий герой Сучковой и «скажет» то, что «увидит», и зафиксирует увиденное с прицельной точностью фотографического эпоса.

            Сучкова, по сути, от книги к книге продолжает этот фотографический провинциальный эпос – сказку с грустным сюжетом и счастливым концом, где сказочное неотделимо от реального, «летает» от «или тает» (как в одном из стихотворений), а итог подтверждает с лукавой, осознаваемой и автором и читателем наивностью, честно глядя в глаза, «что было так, / как не было, увы». И свет этой книги совершенно особенный – согревающий двойственностью «изнаночной» грусти и радостью закадрового воплощения. С ним, этим светом, говоря словами одного из стихотворений предыдущей книги Сучковой, и от итогов прошедшего года становится «не больно – не больно, не сладко – не сладко – не сладко».



[1] Б. Кутенков. Не болит. «НГ-Ex Libris», 19.07.2012

[2] М. Гарбер. Выдохни и жди. «Лиterraтура», № 32, 2014.

 

 

Как помочь журналу