Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Дмитрий Гаричев

 

 

ВРАТАРЬ, ПРЕДАТЕЛЬ И ЖЕНИХ

 

 

 

побег

 

они не смели выступать,

пока мы были им видны,

и поносили нас опять,

в себе не чувствуя вины

сентябрь отвязывал блесну,

на днях озвучили побег,

и всяк видневшийся в лесу

был ненадёжный человек

 

такие стыли вечера

и в рукавах носили дым,

что вся земля была сестра

задумчивым и молодым

и умолкал товарищ мой,

один достойный десяти,

а те хотели бы домой,

но мы мешали им идти

 

учителя и тренера

лепили нас не как-нибудь:

тем было страшно умирать,

но было некуда свернуть

и мышь барахталась в плече,

и снилась в ельнике в/ч,

и тьма стояла над полком

с воздухомерным колпаком

 

тогда мы выманили их,

посторонясь на два шага,

и прежний клёкот приутих,

едва развидели врага,

и тихим сапом - повезло б -

две тени миновали пост,

и был отчётлив их озноб,

как божий перст и звёздный рост

 

они ушли наискоски

на боровково и стромынь,

от нашей не отняв тоски,

и стала ночь куда ни кинь,

и сами мы вернулись вспять,

в домашний воск под мирный флаг,

и сразу было не догнать,

что всё закончилось не так

 

настанет день - добудешь нож,

вратарь, предатель и жених,

решать разинь и мехонош

в лесах и дачах нежилых,

но зренье чем перевязать

порезанному сентябрю?

и я не знаю, как сказать,

и никогда не говорю

 

 

 

 

***

 

мы собирались со словами,

своим понятными втройне,

в дк известной мыловарни

на завокзальней стороне

 

надменный ключник, верный долгу,

холодный отмыкал этаж,

где без обыденного толку

сбывался трудный праздник наш

 

с одной виной в тетрадках плоских

сдвигали тощие венки

пенсионеры и подростки,

бюджетники, отставники

 

в углу под пальмой иностранной

за низкой партой голубой

вершков субботний постоянный

сидел с дымящей головой

 

риэлторских ушедший козней

и психбольничных неводов,

олимпова апофеозней

и безотчетней, чем гнедов, -

 

он был один из всех придурок,

и дружелюбья своего

в смягченье вкрадчивых придирок

мы не жалели для него

 

то скрепкой украшая лацкан,

то кулаком бодая глаз,

он был оправдан и обласкан,

и вместе с ним любой из нас

 

сходились кроны и кормила,

накатывая и звеня,

и победительно дымила

серебряная головня

 

нас больше нет на этой башне,

оборван прежний поводок,

и никакой вершков всегдашний

под пальмой больше не седок

 

и мню, что в городских извивах

уже почти десяток лет

его двойной душевный вывих

ничьим соседством не угрет

 

полны господние давильни

сырьем уместным и простым,

и головы его дебильной

растаял беспризорный дым

 

 

 

 

***

что ни вечер – сказывалась резня

за убежищами или у моста.

толк метался, падая и дразня.

смерть казалась как щёлк проста.

 

выходил, помавая ножом складным,

ясный месяц, вытягивалась звезда,

и вскрывалась, невидима нам одним,

обоняемая, как бензин, беда.

 

это веяло со стадиона, от

дома молодожёнов, где мялся сброд

неприкормленный; набегало с дач,

где в закатном встречном мерцал палач.

 

с эстакады свербел позывной ничей.

родственники не задерживались в гостях.

жгли юннатов, раскольников и бичей:

это не показывали в новостях.

 

мы сидели с теменем наголо.

спортплощадка стаивала у ног,

позднее высасывая тепло.

каждый был безвинен и одинок

 

из спасавшихся, якобы на столпе,

на скамье, поставленной буквой «п».

и пока не сомкнётся её кольцо

(а вернее сказать, квадрат),

было мненье – все выстоят, кто сидят,

никому не проткнут лицо.

 

прочее не упомнить наверняка.

дни стояли забывчивы и длинны.

щурилась перевязанная река.

деньги были отменены.

 

и уже на выдохе летних дел

неизвестный сверстник пришёл впотьмах,

приговаривая и светясь, как мел,

с головой разбитой, и пал в ногах.

 

в ужасе мы вглядывались в прогал

перелеска и слушали смех вдали,

а пришлец лежал, мешая ногам,

пока ночь не слизнула его с земли.

 

и тогда мы стёрли своих родных

из скрижалей сердца, презрев зарок,

чтобы наша участь, как выйдет срок,

относилась до нас одних.

 

и пока чужие рвались дома,

в горле кровь полночную полоща,

мы учились в жизни простым вещам,

и была зима и опять зима.

 

на будённовском, где ветерок свинцов,

это, что ли, о нас теперь говорят

полфутбольной команды грибных отцов,

торфяных матерей отряд?

 

не поймёшь, кто жив из них, кто мертвец.

мы не машем им, удаляемся не спеша.

потому что у каждого свой венец,

и не нужно путаться и мешать.

 

убывает мысленная беготня.

руки ловят тёплую пустоту,

узкое, золотое успенье дня,

смысл недолгий, качаемый на лету.

 

и свободы звук отдаётся в нас,

словно в мальчике, что перед сентябрём

размотал-развеял себя, не спас,

как магнитную ленту над пустырём.

 

 

 

***

мои друзья бывают поздно, дыша волшбой и западнёй,

на мятой волге цвета порно из ипотечной закладной

их молодость неоспорима с любым прошедшим сентябрём

в их рюкзаках легенда крыма и прах корицы с имбирём

 

ночная мгла их не колышет, обходит случай роковой

они всё так же что-то пишут, но не читают никого

в литстудьях нас теснят другие, мы терпим их гнилую прыть:

с тех пор, как наш сержант в могиле, нас больше некому прикрыть

 

застряв в словесной карусели на школьной трепетной волне,

мы долго дёргано взрослели, но преуспели не вполне

наш сговор выверен и кроток, как сцепка в дальнем тупике

жизнь держит нас за подбородок, и нам тепло в ее руке

 

 

нас кормят прежние заслуги: ещё мы вхожи на флэты,

на кухнях тулы и калуги взыскуют нашей хуеты,

ещё нас требуют сугубо, как перспектива ни дика,

фашиствующие турклубы и большевистские дк

 

ещё чисты снега предместий, кирпич уездный родовит,

у церкви с кружкою из жести примерный воткнут инвалид,

скулит трамвайная фрамуга, городовой поёт своё,

и школьница на злого друга под партой точит лезвеё

 

с обложки повести скитальной кивают чертовы рога,

с платформы утренней хрустальной восходит юная пурга,

горят мятежные сараи, гудят безрукие столбы,

и мы следим, не выбирая ни лучшей рифмы, ни судьбы

 

мы триста лет не при параде, ничтожны званья и чины,

но наши бедные тетради одной пурге обречены,

в одной засаде укрепятся, одну телегу возведут,

одной водою окропятся и на один костёр взойдут

Как помочь журналу