Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Литературный журнал Homo Legens


Читайте Homo Legens прямо с мобильных устройств через приложение Неолит

 

Вера Кузьмина

 

 

ПРОСТАЯ ЖИЗНЬ

 

 

***

Жизнь гранёными стаканами
Тянут воля и тюрьма,
Где рассохлись деревянные
Простодырые дома.
Двухэтажки-двухэтажечки,
Алиментики-долги.
Что ж ты, маслице, не мажесси
На ржаные пироги?
Погуляй на Волге, Каме ли,
Утопи в Босфоре нож,
Поживи в палатах каменных -
Помирать сюда придёшь,
Где из кухонь тянет щавелем,
Где запоров нет – на кой?
Где помолятся во здравие
И нальют за упокой,
Где старуха Перелюбкина –

Костыли да медный крест –

На просушку рядом с юбками
Прицепила край небес,
И смеётся – вот зараза ведь,
Муха подлая цеце –

Потому что кареглазого
Жду, как дура, на крыльце...

 

 

 

***

Не забуду: миска, куски желе, на окошке банка из-под сардин.
«Мой-от дедо шибко меня жалел – как не плакать, докторша, посуди».
Слышь, Петрович умер. Притих подъезд – бабке Маше век доживать одной.
Их последний ужин никто не ест.
«Он жалел».
Любить по-другому – ноль.
Ноль – коньячный запах, ванильный рай, просолённый глиняный остров Крит.
Ведь любовь без жалости – просто «дай».
Не давалка?
Значит, иди курить.
Друг от друга – к чёрту, в петлю, в кювет, чтоб не брякать «здрасьте» на каждый чих.
Мы не любим – в этом виновных нет.
Не жалеем – в этом вина двоих.
Посылаем «нах» от пустых обид. Хорошо нам, плохо? Скорей – никак.
Баба Маша, дедо умел любить. Дед не знал, что можно любить коньяк.
Лоб горячий. Прядь отведу со лба.
Мы сменяли клад на простую медь.

...не один сказал: «Пожалей себя».
Ни один: «Я буду тебя жалеть».

 

 

***

Нынче всё остыло разом,
Иней на траве.
Мой хороший, кареглазый,
Спи в своей Москве.
Я сегодня за грибами:
Два ведра, мешок.
Месяц роет по-кабаньи,
Может, груздь нашёл.
Звёзды меньше, небо шире,
Месяц хочет есть.
У тебя в Москве – четыре,
На Урале – шесть.
В одеяло бы закутать:
Сон, тепло, уют.
Между нами не минута,
Больше ста минут.
Лесовик хихикнул в спину:
Вот и грузди, стой...
Пробивать мне жисть-суглинок
Глупой головой.
Думать: вдруг не срежут ножку,
На ветру дрожать
И любимому в лукошко
Прыгать без ножа.
Медвежонок точит коготь,
Весь восток в огне.
Как грибов-то нынче много,
Говорят, к войне.
Ты не думай о плохом-то,
Спи, хороший мой.
Зажую черняшки ломтик,
Всё, пора домой.
Лесовик смеется тяжко,
Пробежала мышь...
Я не срезана пока что.
Ты меня хранишь.

 

 

 

***

Мне бы, оставив пустые хлопоты,
Стирку и булочки с колбасой,
Где-то на пристани в Севастополе
В тёплое море войти босой.

Так – босиком – я по лужам шмыгала,
Бабка орала: «До дому брысь!»
Я залезала на крышу – фига вам,
В тапках попробуй-ка, заберись.

Море смывает наколки грубые
С пальцев отца и моих друзей...
Шрам на стопе – вспоминаю Дюбеля,
Как бинтовал: «Вот теперь борзей.

Ох, развелося вас, девок ранетых.
Нá печенюшку и топай нах..."

Море – оно не имеет памяти.
Стать бы трёхлетней в его руках.

 

 

 

***

Зыбаю, позыбаю,

Отец ушел за рыбою.

Мать ушла пеленки мыть,

Дедушко дрова рубить.

Дедушко дрова рубить,

Баушка уху варить

 

(Колыбельная моего детства)

 

 

Никогда не пели мне: баю-баю-баюшки,

Пели: батя ловит рыб, будет рыбий мех.

А окраина всегда на краю, на краешке,

А внизу река и ров, общие для всех.

Никогда не пели: спят рыбки-птички-заечки,

Пели: дед ушел дрова тюкать во дворе.

Батя пьяный на крыльце в полосатой маечке

Отморозил полстопы ночью в ноябре.

А четвертый бабкин дед утонул под Тёсаным,

Камень Тёсаный высок, сверху пять берёз.

На окраине полынь вся покрыта росами,

А в полыни дядя Вить, снова не тверёз.

Никогда не пели мне: баю-баю-баюшки,

Пели: бабка чистит щук, чтоб кормить семью.

А окраина всегда – на краю, на краешке,

Да по тоненькому льду, да по острию...

 

 

 

***

Я читаю сказку: бабка и корыто, рыбка золотая – плавники дугой. В кухне пьяный батя спорит с дядей Витей, будто бы у русских рай совсем другой. Папиросой в шторке батя дырку выжег, Витя засмеялся: будет нам буза. Мамка пилит батю: пьяница да рыжий. Нарисую бате чёрные глаза. А в раю, наверно, сладкая малина, кормят шоколадом, колой, шаурмой... Мишка тёти-Танин, жирная скотина, мне кричал недавно: батя мой – не мой, что на самом деле батя – дядя Витя, и шептались бабки кучей на крыльце: «Ох, глаза-те чёрны... Сходства не ищите, нету ни в повадке, ни в самом лице». Мама называет дядю Витю «мачо». Я раскрашу батю с головы до пят...а в раю, наверно, бабки не судачат, и не топит Мишка маленьких котят. «Провожу Витюху... Не играй у печки. Маме скажешь: пили с дядей Витей морс». А в раю, наверно, тёплые крылечки – чтобы пьяный батя ночью не замёрз...

 

 

 

 

***

Потянет к печке в холода,
В дожди - тем паче...
Посёлок Красная звезда
Зовут Собачий.

Пусть на куличках у чертей –

Айда со мною,
Спасёт от тысячи смертей
Тепло печное,

Спасут картоха и кровать
Времён Хрущёва.
Всё есть, чтоб жить – не выживать,
Чего ещё вам?

Всё есть: святые и волхвы,
Соседки-крали,
Обои редкой синевы –

На базе брали,

Щенок на улице ничей,
В снегу вороны,
И тихий голос у дверей:
«Открой, не трону...»

 

 

 

***

У подъезда крылечко, ледок на краю,
А сугробы – по пояс.
Дедко Юра покурит, а я постою
И послушаю поезд.
«Юра, скоро в деревню?» – «Да в марте, кажись.
Раньше – дров не купили.
Тут-то, в городе, Верка, суровая жись –

Всё равно как в могиле.
Вот с тобой побазаришь, курнешь под луной,
Остальное – потёмки...»
Папиросный дымок и звезда надо мной.
Как житуху не скомкать?
Что осталось? Десяток-другой январей.
Я хотела немного:
Колыбельную петь, замолкать у дверей:
Кто там возле порога?
Открывать – одному. Закрывать – за одним.
Раскатала брылы-то...
Дедко Юра пускает колечками дым
Прямо в жёлтый Юпитер,
Прямо в небо над крышами цвета чернил,
Где морозно и глухо.
«Хоть бы кто-нибудь, Верка, меня полюбил –

Не терпел, как старуха...»
Тихо капает тёплая звёздная кровь
На холодную зиму.
Двое думают – каждый про смерть и любовь –

На крылечке под «Приму».

 

Как помочь журналу