Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Евгения Риц

 

С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ ПОДЗОРНОЙ ТРУБЫ

 

Екатерина Завершнева. Напросвет. СПб: Своё издательство, 2015. – 82 с.       

 

Неожиданным, необычным образом книга стихов Екатерины Завершневой оказывается травелогом, причём травелогом космическим. Сама Земля – не только зона путешествия, но и средство его, корабль, проплывающий в Космосе. Это совершенно специфическое мироощущение, очень ясное, очень чёткое, впрямую проговариваемое, и не только проговариваемое: чувственность, зрительная, слуховая и, что особенно необычно для поэзии, осязательная – разница температур как изобразительное средство – здесь оказывается описательным инструментом.

Книга открывается циклом «Птичьи широты/ Bird latitudes». Прежде чем перейти к стихам цикла, оговорим ряд важных для книги моментов, заключённых даже не в его заглавии, а в самом факте заглавия.

Ну, первое, понятно, это слово «широты», настраивающее на травелог. Все работы книги далее также будут посвящены тем или иным географическим объектам.

Второе – это организация стихов в циклы. Разрозненных текстов в сборнике крайне мало, и они тоже связаны межу собой прямо тематически. «Напросвет» – это не альбом импрессионистических вспышек, а организованное, пронизанное лейтмотивами повествование, где всё связано со всем.

И, наконец, третье – вариативность, двуязычность заголовка. Англоязычные вкрапления, в большинстве случаев непереведённые, – один из основных сюжетообразующих приёмов сборника, как раз и делающих его книгой. Это момент акцентирования и он же момент отчуждения – автор и читатель как бы удаляются на шаг от текста, чтобы взглянуть на него со стороны. Одновременно это и прямая декларация ориентированности на современную англоязычную поэзию, и дело даже не в верлибре, а в особого рода рефлексийности, более построенной на взгляде, а не на эмоции (а как мне кажется, даже битники – это не чистая эмоция, а наблюдение за эмоцией): стихи Екатерины Завершневой, пластичные и живые, очень, как мы позднее увидим, джазовые, при этом абсолютно лишены пресловутого надрыва, это рассказ о непосредственном переживании, а не оно само, то есть опять же отступление на шаг, то есть, собственно, литература.

 

поля бескрайнего
во мне снежная граница 
всех замыслов
линия передач уходит
в нежилую даль исчерченную 
криком кайры

там даже воздуха нет
последний выдох
примерзает к губам
тонкий ледок настоящего
легко надломить
шепотом

 

Это стихотворение открывает цикл «Птичьи широты…» и всю книгу и задаёт минималистскую интенцию. Минималистскую не в плане средств изображения, а именно в смысле картины мира. Север, белизна, прямые линии, исчезающее количество деталей – и множество слов, чтобы сказать об этом, потому что это – неисчерпаемо. Природа и техника – балки, перекрытия, торчащие штакетины, линии электропередач, что там ещё несгибаемо – оказываются едины, неразделимы и неразличимы.

 

благородство
стальных конструкций
изъеденных влагой
солью перепадами
температур 

аркады перекрытий 
ажурные опоры стяжки
нескончаемый равнинный 
высоковольтный гул

в нагромождении 
торосов блуждает зов
забытого божества
монотонный 
варган ветра

 

Ближе к окончанию цикла появляются первые цвета, первые эмоциональные характеристики, чтобы потом становиться всё насыщеннее и чётче. В текст бесстрастный, фиксирующий врывается – нет, вплетается, притом изнутри, она там и раньше была, неслышная – уитменовская нота, и здесь «электрическое тело» оказывается Космосом.

 

рухнувшего мира
выдохом пеплом пою 
сомкнутым ртом
в домну тела плавя
звуком славлю
новый эон

голос гол
растрескивается
глиняный кокон гласных 
во мне ширится жизнь 
взрываясь в космос 
оглушенный гвалтом 
лавою птиц

 

Следующий цикл сборника «Stockholm». Вот уже названо конкретное место, с его узнаваемыми приметами, например, яхтами у берега, которые носят вполне конкретные имена. Но и эти детали, это поименование сводятся к бездетальности, безымянности, Космосу не пространства, но протяжённости, разреженная Вселенная. На птичьих широтах даже воздуха нет, здесь же совершенно нет солнца.

его не ждут о нем не думают

живут каким-то невероятным

озерным свечением

идущим снизу со дна

 

Со следующего цикла «Strangers in the night», рассказывающего о путешествии в Америку, Екатерина Завершнева вводит один из основных, как выяснится позднее, для книги приём – вкрапление англоязычных строк почти в каждом стихотворении. Это приём о(т)странения-о(т)чуждения, брехтовский в своей основе – слова на чужом языке выступают аналогом зонгов: они расставляют акценты и в то же время позволяют отступить, взглянуть на происходящее буквально со стороны, вывести себя за скобки (но, как в школьном арифметическом примере, за скобками и стоит самое важное – то, что имеет отношение ко всему в целом, умножает или делит вот это всё). Этот инородный мир – тоже одновременно Космос и космический корабль, пронизывающий себя же чистотой линий, говорящий сам о себе строгим языком терминов:

 

вливаемся

в инфракрасную ночь

тепловой целью слежения

вдыхаем перегретый

спектрально-чистый неон

смешиваясь с потоком

бортовых огней

 

стробоскопические

зигзаги поворотов

бегущая строка автострады

названия улиц имена

взорвавшихся звёзд

не успеваем читать

гаснут

 

Центральным метафорическим сюжетом цикла оказывается возвращение домой Нейла Армстронга. И при этом скорее не лирический герой персонифицируется с ним, но наоборот: не поэт, пролетающий по автострадам,  здесь уподоблен первому человеку на Луне, а звёздный путешественник – нашему, земному. Возвращаясь из Космоса на Землю, астронавт в Космос же и возвращается, и небо – Космос – смеётся то ли над ним, то ли вместе с ним – вот они, трудности перевода.

Другой ведущий для книги приём – некое смысловое сращение метафор, игра слов и (отсутствия) пунктуации. Здесь мы можем видеть, как работает анжабеман в верлибре, добавляя тексту многосмысленность и глубину:

 

мегаполис

открывает глаза

на спутниковой карте

поочередно высвечиваются

точки присутствия

 

В этом фрагменте цикла «Strangers in the night» слова «на спутниковой карте» можно отнести как к открывающему глаза мегаполису, так и к точкам присутствия – таким образом получается новое смысловое прочтение, мифо-техническое: карта есть не проекция города, но сам город, наблюдающий за людьми и наблюдаемый ими.

Нечто похожее мы можем наблюдать, например, в цикле «Round Midnight»:

 

твое лицо

размытое течением

времени поблекло

 

Благодаря делению текста на строки фразеологизм «течение времени» возвращается к своему исходному метафорическому смыслу, его звучание усиливается, драматизируется.

Это сращение одного с другим и в конечном итоге переход одного в другое (или в нечто третье) для Екатерины Завершневой – не просто формальный приём, но момент описания, фиксации ключевой точки её поэтического мира, населённой, одушевлённой Вселенной – она текуча и постоянно метаморфизирует. В цикле «Магеллан», на мой взгляд, акцентном для книги, соединяющем все мотивы, она пишет:

 

Ламарк оказался прав

существа переходят друг в друга

я был Магелланом голубем

колонией губок планктоном

счастье всех видов

несло меня сквозь тела

кораллы костей

вены меридианов

сердце голубая медуза

дрейфовало на юг

я пытался себя обогнуть

и не смог

я видел землю

ее круглый лоб

с обратной стороны

подзорной трубы

 

Итак, перед нами книга-травелог. Травелог метафизический, космический и одновременно традиционный, путешествие света вокруг себя. Своё место здесь и у Севера и Скандинавии, своё у джазовой, зонговой – Body and soul – страны Америки, своё – дефисом между детством и смертью – у средней полосы России:

 

тот свет

не оставляет меня

распускается каплей молока

сиянием подслеповатой

засахаренной зимы

 

Ощущение оборота усиливает кольцевая композиции книги. Финальный цикл «Requiem for a seagull/ Реквием чайке» вновь обращает нас к птичьим широтам.

 

Как помочь журналу