Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Бахыт Кенжеев

 

Стихи Елены Сунцовой

 

Я долго привыкал к стихам Елены Сунцовой, не понимая, зачем ей нужен обильный мусор случайных слов, иногда очевидно поставленных для рифмы. Зачем ей потребовались полуистлевшие классические цитаты, вырванные из благопристойного контекста и с очевидной иронией перенесенные на новое местожительство?  Почему в некоторых стихах вообще нет очевидного смысла? Все эти вопросы в конечном итоге оказались неуместными; автор прекрасной книги «Коренные леса» имеет полное право в ответ на них только пожать плечами.

Поэзия бывает разная, в основном понятная читателю.

Зарифмовано уже, кажется, все на свете, и сотни тысяч людей в России с замиранием простодушного сердца  расставляют слова в ритмизованном порядке, а затем, полюбовавшись изящным отражением своих мыслей, предлагают его на суд потребителю. При этом как-то не особо осознается, что большая поэзия (как и большая литература вообще) всегда превышает сумму своих составных частей, и, вообще-то говоря, находится ближе к заклинанию или молитве, чем к «тексту» (любимое, хотя и, слава Богу, выходящее из моды словечко, запущенное в обиход формалистами).

 «Сокрытый двигатель», превращающий слова в поэзию, должно быть, навсегда останется загадкой. Благозвучие? Искренность? Поиски гармонии?   Творческий, так сказать, эксперимент? А Бог его знает. Так или иначе, между моллюском и беркутом есть нечто общее – жизнь. Между великими стихами, несомненно, тоже. Поэзия истинная неизменно выносит автора и благодарных нас в четвертое измерение, где перестают действовать обычные жестокие законы бытия и царствует что-то иное, непроизносимое и неназываемое, как имя ветхозаветного Бога.

Когда-то Мандельштам в прекрасной запальчивости говорил, что «там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала». Не очень справедливая максима, хотя бы потому, что его собственные ранние стихи вполне пересказуемы (хотя магия при этом, конечно, исчезает).  И разве не великолепны наши старики: Державин, Тютчев, Некрасов? Над их стихотворениями, продолженными Ходасевичем и Георгием Ивановым,  не надо ломать голову, их «содержание» вполне ясно.  Но для самого О.Э. магия поэзии на реалистической основе постепенно становилась невозможной.  Тогда и появилось «дикое мясо» тридцатых годов, тексты, порою почти лишенные логического содержания, и едва ли не полностью находящиеся в ином измерении.

В те же годы вдруг в обесчещенном Петербурге вдруг появилась целая плеяда безумных гениев: Заболоцкий, Хармс, Введенский, Вагинов.  Мне жаль, что традиция очеловеченного и пронзительного инфантильного абсурда оказалось не слишком усвоенной новыми поколениями. Может быть, потому, что путь этот опасен и неблагодарен. Стихи подобного направления иногда легко спутать с графоманией (что и делали многие читатели с творчеством замечательного Лимонова).  Само оно может выродиться в «лингвистическую поэзию», то есть набор слов, лишенный магии.

Возвращаясь к Сунцовой: потребовалось время и силы, чтобы увидеть, как по страницам ее книги, словно петербургские бездомные коты, шествуют, оборачиваясь, только что помянутые великие и несчастные тени.

Некий каркас, на котором построены ее стихи, обманчиво прост. Молодая, много путешествующая женщина, бойфренд(ы), интернет, издевательские «асти» и «аи» - красиво жить не запретишь. Но одна из констант книги – душевный дискомфорт, в сущности, борьба смысла жизни с ее бессмысленностью.  Едва наметившись, этот смысл вдруг тонет в абсурде, в косноязычии, в безумии. 

 

Грохот города молчи / что нибудь скажи / родовые кирпичи / стародавние ульчи / вынь да положи // и полозьев санок свет / и поводья как / след дешевых сигарет / и гербария скелет / в худеньких руках// … кот потянется и всласть / розово зевнет / т покажет смело пасть / и укроет лапой масть / что ж на то и кот//

 

Порою его, смысл жизни, заглушает даже голос бессмертного капитана Лебядкина:

 

Ты в своих морщинах /прячешь негу тайны/ и в моих мужчинах / яростность Нагайны /через десять латов / и четыре франка/ снова ты Паратов / снова я вакханка

 

А иногда получается чистая и трогательная картинка примитивиста:

 

Вечер убывает / и кружочек света / память поднимает / с полу как монету // и печаль вплывает в ночь пугливой рыбкой / и луна сияет / чеширской улыбкой // я пойду на берег / и вернусь не скоро / пенься буйный Терек / бей в ладоши ссора / память расхищает / камушки речные / лодочку качает / мы в ней как живые 

 

Жутковатые, но сильные стихи. И пересказать их – нет,  невозможно…

 

Как помочь журналу